Вздрогнув, я открыла глаза. Точнее, резко вынырнула из темноты, словно кто-то за руку выдернул меня из другого мира. Разинутым ртом я хлебнула воздух, но он оказался шершавым, как наждачка, хлынул внутрь, раздирая легкие. Я кашляла, меня рвало, соленая вода извергалась фонтаном.

Казалось, это не кончится никогда, я судорожно глотала воздух и не могла надышаться, меня колотило. Перед глазами сменяли друг друга размытые силуэты, резкие голоса били по барабанным перепонкам, доносился детский надрывный плач.

Я дышу! Я жива! Сердце колотится, кровь пульсирует в висках — самый лучший звук на свете. Слезы смешались с каплями воды на щеках, я не понимала, плачу от радости или от страха. Но сквозь путаницу мыслей было ясно одно: я вернулась. Я — жива! Меня спасли!

А Марина? А Тимур?

Стоп… Почему вода? Там не было воды. Откуда? Яркий солнечный свет слепил. Или это просто бред агонизирующего мозга? Разочарование размазало надежду. Отмирая, нервные клетки могут воссоздавать вполне реальные картинки…

Разум отказывался работать.

Я почувствовала, что кто-то пытается приподнять, усадить, слегка придерживая за плечи. Этот кто-то бережно закутал меня в полотенце и прижал к себе. Прислонила голову к его груди, я прислушалась к биению чужого сердца. Безумно хотелось спать, но подсознательно я понимала: нельзя. Зрение постепенно возвращалось. Я наконец смогла взглянуть на своего спасителя.

Что⁈ Отец? Как такое возможно? Его не стало двадцать два года назад! Я резко отстранилась. За ним стояла совсем молоденькая Марина, бледная и испуганная. Ее мокрые темно-каштановые кудряшки залепили лоб.

Все-таки я умерла, и мои любимые встретили меня в загробном мире. Иначе как это объяснить? Ну и пусть. Если я могу быть с теми, кого люблю, какая разница, на том свете или этом.

Логика нашла слабое место в моей теории: если это рай, тот в нем не место самоубийцам, а отец здесь! И сестра здесь, хотя ее не за что отправлять в ад.

— Ну и куда тебя понесло? Ты совсем ненормальная? — Громыхнул знакомый женский голос.

Мама? Откуда здесь мама? Она же еще жива! Ее голос я не спутаю ни с каким другим: грудной, немного сиплый, громкий, как у генерала на плацу.

— Мало того, что бездарь, еще и все испортить сестре хочешь? Ты не соображаешь? У вас концерт на носу! Куда ты полезла? На подвиги потянуло? Посмотри на себя! Сгусток позора.

Поток ее брани бил по ушам. Все-таки я в аду. За какие прегрешения? Когда-то давно я читала, что бесы могут принимать облик самого большого кошмара и мучить. Что ж, они попали точно в цель. Только бывший страшнее матери, и то потому, что он был рядом, а она далеко.

Алла Аркадьевна, мой оживший кошмар. Цербер, караулящий выход из регламентированного мира, где я была заперта всю жизнь. Декан кафедры игры на музыкальных инструментах, безумно красивая для своих лет, очень талантливая.

— Мама, ну это уже перебор, — возмутилась Марина. — Ты не видишь, ей и так плохо?

Плач ребенка стих, и я увидела мужчину, качающего на руках всхлипывающую девочку в черных трусиках с арбузиками. Что-то знакомое, когда-то давно… Блин, точно! Когда-то давно эта девочка утонула у меня на глазах, а я не посмела нарушить приказ матери сидеть и есть бутерброды. Мать не знала, куда я порываюсь, схватила меня и вернула на место. Девочку накрыла волна и уволокла на глубину. Я закричала, но было поздно. Но вот девочка жива, зато я кашляю, как после утопления… Умирающий мозг попытался избавить меня от чувства вины, преследовавшего всю жизнь? Логично.

Глаза Аллы Аркадьевны полезли на лоб, она уже было открыла рот, как вмешался отец:

— Аллочка, солнышко, перестань. Я понимаю, ты испугалась, но не нужно сейчас. Давай мы все немного успокоимся. Сейчас Алене станет лучше, и мы поедем домой.

Может, я в коме, и врачи старательно борются за мою жизнь? А Марина? Тимур? Живы ли они?

До чего же детализированный бред! Мои ногти… Маленькие, страшные, с обкусанной кожей вокруг… В детстве я никак не могла справиться с этой привычкой и при малейшем волнении сгрызала их до мяса, за что получала от матери.

Мокрые пряди волос касались самого низа спины. У меня давно стрижка до плеч. Странно, что фиксация именно на этом возрасте.

Я вздрогнула от легкого прикосновения — Марина коснулась моего плеча:

— Лёсик, ты в порядке?

Я инстинктивно схватила ее ладонь и прижала к щеке. Удивительно, такие живые ощущения!

Слезы побежали по щекам. Я видела сестру такой, как в прошлом: молодой, яркой, амбициозной. Все, за что она бралась, получалось с легкостью и на двести процентов. Она была моим примером для подражания.

— Марина, я так скучала по тебе! Я так тебя люблю. И Тимура твоего люблю. Папа, я очень рада видеть тебя! Скажи, вы ведь никогда больше меня не оставите⁈

Марина уставилась с ужасом, аккуратно убрав руку; папа ослабил объятия, немного отодвинул меня и заглянул в лицо:

— Дочь? Ты нормально себя чувствуешь? Ничего не болит? Мы здесь и никогда тебя не бросим, и не бросали… успокойся.

Родная ладонь гладила меня по голове, и мне захотелось свернуться калачиком у него на коленях, как я делала это в детстве. Как было модно говорить, «захотелось на ручки». Словно прочитав мои мысли, он подхватил меня и понес к своей древней оранжевой «двойке». Где-то сзади причитала мама, ругая судьбу за непутевую дочь и параллельно долбая Марину: «Что еще за Тимур?.. Не ври, знаешь… Только не говори, что он такой же, как твой малахольный Дэн!» Я не хотела ничего слышать. Я хотела спать. Меня уносило в тишину, голоса отдалялись, и образы постепенно таяли.

Засыпаю…

Сплю…

* * *

Меня разбудили приглушенные голоса за дверью.

— Сева, надо вызывать скорую, она спит уже сутки. Это ненормально. — Тревога в голосе матери больше напоминала угрозу.

— Аллуся, у девочки такой стресс, она чуть не погибла, организм восстанавливается.

Папа всегда обладал даром убеждения, но сейчас он не работал. Мама истерила. Похоже, я поломала ее планы.

Почему это происходит со мной? Я огляделась. На стене с постера, ослепительно улыбаясь, смотрит Лара Фабиан. Я обожала ее творчество: кристально-чистый сильный голос, проникающий прямо в душу. Говорили, что тембр моего немного походил на ее.

Вот у противоположной стены — кровать Марины. Над Марининой кроватью висел красавчик Бон Джови, которого мы между собой называли Бон-Бон, и рядом Оззи Осборн. Назло матери она купила пять одинаковых плакатов Оззи в расчете на то, что мать будет их изничтожать. Так и случилось. Первый плакат провисел часов пять, мы даже ставки сделали, как быстро мать его сорвет. Как же мать удивилась, когда на следующий день князь тьмы воцарился снова — на красном фоне, на черном троне, при короне.

Марина находила в себе силы противоречить матери, часто перегибала палку и получала по губам. Побои прекратились, когда Марина повзрослела и научилась убивать взглядом. За последнего Оззи недавно чуть не случилась драка, и мать сдалась, разрешила его оставить.

На письменном столе на подставках разместилось множество СD дисков: в основном классика. Кассеты и диски с роком Марина прятала от матери.

Магнитофон, похожий на голову робота-стрекозы, в которой на месте рта был приемник кассет, а вместо мозга находился дисковод. Полка с коллекцией игрушек из киндер-сюрприза. Обои со странным орнаментом. Помню, засыпая, я часто рассматривала его, рисуя воображением вместо цветков-закорючек сов, таращивших глаза.

Моя комната.

Справа на стене должно висеть зеркало. Да, вот оно! Все слишком реально. Слишком.

Я осторожно подошла к нему, ожидая, что оттуда выпрыгнет чудовище и утянет меня в зазеркалье. Шаг, еще один…

— Что-о-о это такое⁈ — Мой голос прозвучал надрывно и по-детски звонко.

Там была я двадцатилетней давности.

Родители влетели в комнату, остановились напротив меня, закрывшей рот руками. Мне было не до них, я пялилась в зеркало, рассматривая себя-девочку… Сколько мне лет? Пятнадцать? Четырнадцать? Угловатая, с большими зелеными глазами и длинными волосами цвета спелой пшеницы. Я схожу с ума! Пусть скорее все закончится! Дайте мне или умереть, или верните к жизни! В моем привычном взрослом теле. В настоящем. Без покойников и фантомов.

— Проваливайте! — заорала я. — Оставьте меня в покое. Вас нет! Это все в моей голове! — Я медленно опустилась на колени и, обхватив голову руками, закачалась из стороны в сторону.

— Видишь! Ты видишь⁈ — рявкнула мать. — Она чокнулась! Вот к чему приводят слабоумие и отвага! Дурные гены всплыли, Сева. Посмотри на свое чадо. И куда теперь ее? Вызывай скорую, пусть забирают. Это ж позор! Я не знаю, как вести себя с умалишёнными. Она, видно, еще и буйная! Господи, Боже! Неужели несколько секунд без кислорода привели к таким необратимым последствиям?

Я поймала себя на мысли, что, попадись мне под руку что-то тяжелое, оно полетит прямо в нее. Во мне все клокотало от ненависти, хотелось схватить магнитофон-голову и бить ее, бить, пока не исчезнет. Но здравый смысл победил. Если сейчас это происходит в моей голове или на том свете, значит, так надо. Нужно подстраиваться под эту искаженную реальность. Я медленно выдохнула, посмотрела на мать и отчеканила:

— Мама, я в порядке, просто нервы сдали. Переживаю перед концертом.

И, сама того не желая, как-то зловеще улыбнулась. Мама отпрянула, спряталась за отца.

— Сева, мне не по себе. С ней что-то не то. Давай вызовем врача.

— Алла. Успокойся. Не наговаривай на дочь. Не каждый взрослый бросится в воду спасать ребенка. Она сама чуть не погибла. Она — наш маленький герой. А ты? Зачем так?

Отец подошел и обнял меня.

Недостающая деталь щелкнула, вставая на свое место, и картина обрела целостность, запустила маховик воспоминаний.

Позади девятый класс. Море штормит, вода мутная, я сижу, ем бутерброды, наблюдая, как одна за другой над морем резвятся чайки. Маленькая девочка в черных трусиках с арбузиками носится по берегу за голубем. Мне нравились эти арбузики, я хотела такие же изобразить на ногтях ног. Я вижу, как волна сбивает ее с ног, закручивает и утягивает на глубину. Всего одно мгновение. Я вскакиваю и бросаюсь к воде. В тот момент я не думала об опасности. Во что бы то не стало хотела предотвратить непоправимое. Но крепкая хватка матери вернула меня на берег. Я смотрела, как вода забирает самое дорогое — жизнь, как родители-приезжие метались, кидались в воду, но ничего не могли сделать, потому что не умели плавать. Как безрезультатно спасатели пытались реанимировать бездыханное маленькое тельце, видела безумное горе матери. Одно неверное решение — и пустота. Тысячи раз эта сцена возвращалась ко мне в ночных кошмарах, а чувство вины медленно убивало, выгрызая кусочки души.

Получается, сейчас я спасла девочку? Избавилась от самого ужасного триггера? Я с облегчением выдохнула.

— Пап. Девочка? Она ведь жива? Я успела?

— Да, ты успела. Солнышко, ты моя смелая маленькая девочка. Я горжусь тобой. — Он наклонился и поцеловал меня в лоб, — Алла, пошли ставить чайник.

Когда за ними закрылась дверь, мне почему-то стало дико смешно. Все происходящее походило на какой-то глупый розыгрыш. Казалось, стоит просто закрыть глаза— и все закончится. Я снова буду в Газиантепе сидеть на кухне с Мариной, перебирать воспоминания, будто выцветшие фотографии, и говорить обо всем после стольких лет разлуки. Не будет никакого землетрясения. И меня — подростка с мозгами взрослой женщины.

Нельзя агонизировать так долго. Все, что происходит, происходит на самом деле. Просто меня воспитывали с осознанием того, что я не имею права хотеть, мне доступно только то, что разрешат, потому даже сейчас отказываю себе в праве на чудо.

Хотела быть певицей? Что за блажь, вокалист — недомузыкант.

Хотела любить? Избранник погиб. Вот Андрей, лучшая партия для тебя, иди замуж, все подруги умрут от зависти.

Хотела крутые джинсы с заниженной талией? Посмотри на свой низ! Это же ужасно. На тебе черные брюки с поясом под грудью.

Хватит! У меня появился второй шанс, и я проживу жизнь, как хочу. Отец не покончит с собой. Эд не погибнет на «Курске»… Я знаю, когда это случится, и спасу его…

Не слишком ли поздно⁈ Какой сейчас день? Месяц⁈

Вот теперь стало по-настоящему страшно. Я оглядела комнату, ища точку отсчета. Детство я помнила урывками, без привязки к датам, потому что, когда все время плохо, память это обесцвечивает, слепляет в серый ком. Запомнила только дату, когда «Курск» утонул, как замерла под телевизором, слушала трансляции, обнявшись с единственной подругой Таней, как молились, чтобы Эда спасли, как надежда таяла, таяла… А потом — нырок в бездну, где я оплакивала платоническую любовь, а Таня — брата.

Боль толкнула под ребра. Я выскочила из комнаты к телевизору, взяла газету с программой на неделю и выдохнула. Неделя начиналась с третьего июля. До катастрофы больше месяца, я успею. Помочь отцу тем более успею, еще полгода.

Выдохнув, я вернулась в нашу с Мариной комнату.

У стены на привычном месте стояло пианино. Как я ненавидела его в детстве! Мечтала, что, когда вырасту, возьму топор и покромсаю его. Порву струны, выбью клавиши, вымещу на нем всю злобу за несбыточные детские желания. Но, когда подошла и смахнула с тонкий слой пыли лакированной поверхности, устыдилась своего желания. Стало жаль пианино, его ведь создавали для того, чтобы творить волшебство и дарить радость, а не мучить меня. Нас с ним никто никогда не любил.

Я подняла крышку, коснулась клавиш. Звучание чистое, видно, что на инструменте регулярно занимаются. Почему-то мне безумно захотелось сыграть. Подставив табурет, я начала. И полилась мелодия, словно сама душа, касаясь инструмента, говорила музыкой. В прошлой жизни я любила импровизировать, особенно, когда было плохо.

Играя, я превратилась в оголенный нерв, растворилась в музыке, а в голове крутился единственный вопрос: может ли мать ненавидеть собственное дитя?

Раньше я себя убеждала, что нет. Мама меня любит, но как умеет. Теперь, посмотрев в ее полные ненависти глаза, поняла: еще как может. Но за что? Я была тихим покладистым ребенком и никогда не создавала проблем.

Ответ один: потому что. Иногда не надо искать логику там, где ее нет.

Закончив мощным грозовым аккордом, я повернула голову и заметила удивленное лицо Марины, выглядывавшей из-за двери. Глаза ее были широко распахнуты, рот приоткрыт.

— Лёсь? Ты это что сейчас играла? — наконец вышла из ступора сестра.

— Не знаю. Просто так. — Я закрыла инструмент, легла на кровать и уставилась в потолок.

Марина подошла и уселась на край кровати.

— Лёсь, ты понимаешь, что это о-о-очень круто! Почему ты раньше так не играла?

— Как «так»? Я давно сочиняю музыку.

— А почему ты молчала? Ладно, от мамы скрываешь, а я?

Я усмехнулась и придумала удобную версию:

— Не решалась. Думала, засмеете, мне будет обидно, и больше не захочется сочинять.

— Зря. Это круто!

Марина переплела пальцы с моими, и так тепло, так уютно стало от этого ее жеста, что я продолжила:

— Но я поняла, что чуть не умерла. А если бы умерла, никто никогда не услышал бы моих песен — и смысл скрываться?

Пальцы Марины дрогнули.

— Как ты красиво сказала! Да. Спасибо, что открылась.

Она осторожно провела рукой по моей спине:

— Алён, всё будет хорошо. Я пойду. Скоро Дэн приедет, только маме не говори.

Дэн. Он мне всегда нравился. Дерзкий парень, с длинными вьющимися волосами, отличным чувством юмора. Не по годам развитый, он испытывал страсть к трем вещам: гитаре, мотоциклу и року. Ну, еще к Марине. Будучи подростком, я дико ей завидовала. А еще он бесил нашу мать, что несказанно меня радовало. Он был старше Марины на пять лет… Всего-то ему двадцать четыре года. Когда умерло мое взрослое тело, мне было тридцать семь. Но в детстве Дэн казался взрослым и брутальным. И Марина казалась взрослой, а сейчас я смотрела на нее и видела бунтующего ребенка. Да она застряла в подростковом возрасте и не повзрослела! Мать так ее допекла, что сестра всегда все делала наперекор. И замуж в Турцию тоже вышла назло матери, которая разгоняла ее женихов.

Однажды я упросила Дэна покатать меня на байке. Незабываемые ощущения! Ветер в лицо, скорость и будто весь мир сжимается до узкой ленты дороги прямо перед тобой. Сердце колотится где-то в горле, а потом подстраивается под ритм мотора, и накрывает уже не страх, а чистый, звенящий восторг. Хочется кричать от счастья, но ветер уносит мысли, оставляя только чувство свободы. И в голове одна фраза: «Ещё! Ещё хоть пять минут!»

Не знаю, что мне больше понравилось — ощущения от самой поездки или то, что я сделала это в тайне от матери, наплевав на все запреты.

Как бы сложилась моя жизнь, если б я могла ей противостоять? Чего б я добилась? Смогла б воплотить свою мечту — исполнять собственные песни? Уверена, не было б за плечами невыносимых пятнадцати лет брака с интеллектуальным снобом, любящим только себя.

Андрей… Самый умный, самый харизматичный, во всем разбирающийся и всегда правый. Кинувший на деньги всех друзей и родную мать. Меня передернуло.

В детстве мать пыталась вытравить из меня блажь — желание петь, но и, когда я повзрослела, мать не отпустила, не позволила быть счастливой, найдя мне идеальный вариант. Она до последнего считала, что одарила меня невозможным счастьем — быть женой такого мужчины. Я ж неудачница, серость и бездарность, ее позор.

Недавно я пыталась понять, за что меня в ад. А что, если наоборот?

Осталось разобраться, почему я вернулась именно в это время. Наверно, механизм запустился в тот момент, когда в этом мире я спасла девочку. В фантастических романах это называется точка бифуркации. Ведь тогда я не смогла, мне не дали. Я всегда считала, что у каждого человека несколько дорог. И любой шаг в сторону сбивает с верного пути, меняя не только его, но и жизнь близких людей. Если это так, сейчас важно выбрать верный путь и не свернуть.

Выходит, в параллельной реальности та несчастная я проживает свою никчемную жизнь, получает тычки и затрещины и никогда не узнает счастья? И осознает себя как «я», хотя я-то здесь! Мысль показалась мне невозможной.

Проблема только в том, что физически я еще ребенок. И любой взрослый поступок как минимум привлечет внимание, особенно с учетом того, что я росла абсолютно безвольной и безынициативной, полностью подчиненной воле матери. Поскольку я не хочу испытать на своей шкуре, что такое карательная психиатрия, но и жить, как жила прошлая я, мне противно, надо постараться адаптироваться к это реальности и приучать окружающих к себе постепенно.

Самое паршивое, что я практически ничего не помню из своего детства, лишь некоторые моменты, когда было или слишком хорошо, или нестерпимо больно.

Взгляд скользнул по стенам. Над столом висел календарь. Год я узнала из газеты — 2000, миллениум. Дата — что-то между четвертым и девятым июля. Это сколько же дней до концерта, которым мать все кишки вымотала? Я ведь не помню, что играла! День концерта помню, это пятница, дату — смутно, то есть либо эта пятница, либо следующая. Нужно выяснить, какой точно сегодня день. Будет очень мило, если я начну забываться после утопления. Первый шаг в больницу, а она в мои планы не входила.

Вспомнились книжки про попаданцев, которые я иногда почитывала. Попал инженер к Ивану Грозному и давай самолеты кропать. Попал вэдэвэшник в 1917 год — спас царскую семью. Да-да, теперь верю. Особенно в вэдэвэшника.

Что же делать? Как выяснить детали? Благо, что мать не лезла в душу, и сокровенным я с ней не делилась, а то получился бы конфуз.

И тут меня осенило! Таня! Моя подруга детства. Она единственная не считала меня белой вороной. Нет, не так. Она такая же, как и я, и тоже думала, что белой быть неплохо. Мы дружили с садика до последних дней взрослой жизни, правда, последние три года, когда мы с Андреем переехали на Кипр, — уже на расстоянии.

Решено. Иду в гости!

Подойдя к зеркалу, я еще раз внимательно осмотрела девочку, которой давно не стало. Но вот же она! В широко распахнутых зеленых глазах решимость — хорошо, но надо ее убавить. Больше скромности, глазки в пол… Хорошо, но мерзко. Ничего, это временно.

Все-таки какие у меня красивые глаза! Яркие, с буроватым ободком и темно-желтыми точками, как августовский лес. Тонкий нос с аристократичной горбинкой, четко очерченные маленькие губки бантиком. Я бы сказала, иконописное лицо. Почему, ну почему, ну как можно было себя считать мышью, когда я такая необычная яркая девочка. А волосы, господи!

Я расплела косу, крутнулась перед зеркалом. Цвета спелой пшеницы, мягкие, ниже ягодиц. Ну почему юность такая глупая и не видит своей красоты? Почему цветок стремится скорее превратиться в плод?

Расчувствовавшись, я распахнула шкаф и скривилась от отвращения. Одну за другой начала сбрасывать вещи на пол. Серое бесформенное платье. Бесформенные брюки. Фиолетовая блузка а-ля прабабушкино счастье. Костюм «у бегемота нету талии».

Сейчас я не воспринимала себя девочкой, а как будто была стилистом, который подбирает девочке что-то приличное в бабушкином гардеробе. Ситуацию осложняло то, что я жутко себя стеснялась, как и многие дети в этом возрасте. Когда одноклассницы вовсю вели половую жизнь, я боялась надеть вещи в обтяжку, а если просвечивал лифчик — это ж вообще катастрофа.

Бедная девочка! Есть люди из железа — те самые, со стержнем. Вот только стержень этот не из высоколегированной стали, и быстро ржавеет, особенно если они плачут. Есть люди-ртуть, как ни гни их, у них своя форма. Прежняя я была пластилиновой. Белой пластилиновой вороной.

Ничего, это не ворона, а сова. Полярная. Просто болела в детстве.

Еще и Марина ушла, не попросишь у нее приличную вещь.

Нет, мать явно знала, что делать, чтоб испортить мне жизнь и умножала мои комплексы на сто: волосы жидкие, спрячь. Сделай нормальную стрижку, посмотри на свой выпуклый лоб! Что ты задницу обтянула? Ты ее видела? А нос! Мало того, что горбатый, так еще и рябой. И коронное ее: «Тощая лошадь не газель».

Если эти эпитеты озвучить тому, кто меня не знает, он представит горбоносую толстозадую квазимодину, но ведь это не так! Девочка — хорошенькая.

Прошлая я никогда не гналась за модой, а оценивали-то по одежке! Подростки так особенно. Но сейчас я должна все изменить.

Надев более-менее приличную футболку и шорты, я поспешила выскользнуть из дома. Прямо передо мной выросла фигура матери:

— Куда собралась? Что-то, смотрю, быстро ты поправилась! И что ты надела⁈

— К Тане прогуляюсь. — Припечатала я. — Я ж не под домашним арестом?

— Не поняла? Ты решила подерзить? Сегодня у тебя совсем другие планы, забыла?

Я ухмыльнулась. Скоро вы все будете удивлены.

— Мам, я думаю, мне придется тебя огорчить. Я их поменяла. Сейчас я иду к подруге. И если ты хочешь, чтобы я не запорола концерт, ты меня удерживать не станешь. Ведь ты не хочешь, правда?

Алла Аркадьевна так и осталась стоять, раскрыв рот.

Это моя первая маленькая победа. Я смогла! У зла больше нет власти надо мной.