Кровать подпрыгнула подо мной, как бык на родео, и я вцепилась в нее, не понимая, что происходит. Лунного света было слишком мало, я еще не до конца проснулась.

Стены трещали, словно ломаемые кости. Казалось, что потолок начал опускаться — не плавно, а рывками, будто кто-то сверху рвал его на куски.

Или не казалось?

Я вскочила с кровати, инстинктивно отпрыгнув от стены, по которой во все стороны поползла паутина трещин. На голову посыпались куски штукатурки.

Землетрясение⁈ Бежать!

Мощный толчок сбил с ног. Пыль взметнулась стеной. Я рванула в комнату, где спала сестра с племянником, хотела схватить обоих, прижать к себе, укрыть собой, но пол под ногами вздыбился, швырнул меня в сторону. Сестра крикнула не моё имя, а что-то бессвязное, отчаянное, и в тот же миг между нами рухнула плита перекрытия, ударила по голове, и я упала среди обломков, припечаталась щекой к полу.

Поднятая пыль серебрилась, скрадывала детали, набивалась в ноздри. Болела и кружилась голова. Вскоре пыль осела, и лунный свет пробивался узкими дрожащими полосками сквозь груду обломков.

Понятно было одно: землетрясение разрушило наш дом, третий и второй этажи провалились внутрь, и нам очень повезло…

Повезло ли⁈

Где-то совсем рядом прерывисто всхлипывал племянник. Голос Марины звучал глухо, будто из-под воды: она звала сына, пыталась успокоить, шептала, что всё будет хорошо, хотя в голосе, будто ржа на листке стали, проступала ложь.

Все-таки повезло! Живы.

— Тимур! — крикнула я. — Марина! Держитесь, я иду к вам.

Я попыталась дать себе установку: «Алена, соберись, тряпка! Сделай в своей никчемной жизни хоть что-то стоящее!» Это придало сил.

Упершись в пол, я рванулась вперед… И не сдвинулась с места. Еще попытка — без толку. А если подтянуть к себе ноги…

И тут я поняла, что не чувствую их.

— Марина, — кричала я, стараясь сделать голос бодрым. — Марина, говори со мной, не молчи. Нас обязательно вытащат, только не молчи, слышишь?

Сестра не ответила. От бессилия я прокусила губу, рванулась в сторону, еще рванулась. Ничего не получалось. Хлынули слезы, я шептала молитву, просила дать мне немного сил — не для себя, чтобы помочь близким. Но тяжесть была непомерной, а силы иссякали. С каждым мгновением привычные звуки таяли, будто земля заглатывала их, оставляя только этот глухой, бесконечный гул.

Мальчик затих. Голос Марины дрожал, слабел и вскоре его стало не разобрать. Я слышала, как она дышит — редко, с трудом, будто каждый вдох даётся ей ценой неимоверных усилий. А потом и дыхание стало едва уловимым.

— Марина! — заорала я. — Марина!!!

Тьма сгущалась. Боль уже не чувствовалась, она стала частью меня. Но внутри, там, где ещё билось сердце, жила другая, более острая боль не от ран, а от понимания.

Я не успела… Я так мало была с теми, кого по-настоящему любила. Все ждала подходящего времени, а оно просто кончилось в один миг, его раздавили падающие стены.

— Прости, — прошептала я в эту мёртвую тишину.

Нет, не мертвую. Вдалеке протяжно, на одной ноте выла собака, доносились обрывки фраз, мужские и женские голоса — я не понимала турецкий.

— Хелп! — закричала я по-английски и добавила: — Скорее, тут есть живые! Тут ребенок. Помогите!

На грани слышимости завыла сирена, и ветер унес звук.

Не знаю, слышит ли сестра, но мне нужно сказать!

Прости за то, что не приехала раньше, дура! За то, что находила оправдания, что Турция далеко, а я работаю, к тому же муж против. Прости, что так и не обняла Тимура, будто впереди вечность.

А теперь там ничего. Только тяжесть камня, холод бетона и горькое, невыносимое сожаление. Отказываясь сдаваться, я собрала остатки сил. Рывок…

Ну пожалуйста!

И меня услышали наверху. Что-то треснуло, сдвинулось, и от поясницы по телу разлилась горячая щекотка, все раскаляющаяся, раскаляющаяся… Закружилась голова, стало нечем дышать, я сделала вдох, еще вдох. Еще рывок. Надо помочь им…

Я поняла, что умираю. Но почему? Почему именно сейчас, когда я нашла силы изменить свою жизнь, послала всё и всех к чертям и сорвалась к любимой сестре, которая еще в юности уехала в Турцию, где никто не достанет, не помешает жить.

«Я против, слышите там? — кричала я в закрытое потолком небо. — Это несправедливо! Я против!»

Я отказываюсь умирать! Выматывающая душу боль сменилась легкостью. У меня будто крылья за спиной развернулись. Попыталась ими взмахнуть — не получилась

Темно, глаз выколи. Двигаться тяжело, словно я увязла в застывающем сиропе. Понемногу глаза привыкли к темноте, и я рассмотрела детали: старые вещи, картины на стенах, до боли знакомый комод…

Рука сама потянулась к деревянной двери, побитой шашелем, она легко отворилась.

Это бабушкин дом!

Бабушка сидела в ветхом кресле и смотрела сквозь меня. Она меня не видит? Я призрак? Почти наяву я услышала: «Ты должна сделать выбор». В углу мелькнул силуэт отца: он будто что-то искал на полке, передвигая граненые стаканы.

— Папа! — Я шагнула к нему, но он истаял, как голограмма. Странно, он исчез, а в воздухе разлит аромат его любимой туалетной воды.

В помещении звенел единственный звук, словно кто-то стукал серебряным молоточком по невидимому хрусталю.

Запыленные бронзовые часы рубили головы минутам маятником. Так-так, тик-так, тук-тук. Открывай!

Я прищурилась, силясь понять, что с ними не так.

Стрелки! Они двигались в обратную сторону! Звон нарастал, креп, вскоре он настолько усилился, что от него завибрировали внутренности; превратился в грохот несущегося с горы товарняка.