Смех был сухой, старческий, и довольства в нём плескалось столько, что меня передёрнуло. И шёл он изнутри. Прямо из моего моря души.

Я медленно сел, перебирая в уме всех жильцов, которых за всё это время туда впускал: гримуар молча лежит в сети, демоны остались в сквере, больше там никто не был прописан.

— Это ещё кто у меня там смеётся? — спросил я вслух.

Смех стал громче.

Я закрыл глаза и нырнул внутрь.

Море души встретило меня сумраком. Оба моря лежали выжатые досуха, что от них виднелись лишь тусклые ореолы. Девяносто девять звёзд висели тусклыми угольками. Только очаг в груди сидящей на троне фигуры горел в созвездии Монарха в полную силу. Серая плита с недостроенными стенами тотема торчала посреди этой картины привычным островом.

А на гребне одной из его недостроенной стены стоял… старик.

Стариком его делали только лицо и борода. Телом он напоминал бога кузнечного ремесла ростом в два с половиной метра: его плечи могли подпереть ворота, а руки под алым шёлком были толщиной с мои ноги. Золотая наковальня в языках пламени растянулась на его груди между пластами мышц. Белая борода спускалась до пояса, и в ней проблёскивали рыжие подпалины. Вместо глаз у незнакомца тлели два уголька, в которых кто-то забыл погасить жар.

Он стоял на моей стене, на моей плите, посреди моего моря души. И осматривался с видом покупателя, которому в целом нравится дом.

— Тысячи лет, — сказал старик, и голос у него оказался глубокий, со звоном остывающего металла. — Тысячи лет я горел и ждал. И судьба привела меня в такой… любопытный сосуд.

— Обычно гости сначала стучатся, — сказал я, поднимаясь на плиту. — Вы кто и по какому вопросу?

Старик повернулся и оглядел меня с головы до ног: так смотрят на инструмент перед работой.

— Дерзкий. Это хорошо: дерзость означает крепкую волю, а крепкая воля означает крепкий сосуд, — он сложил руки за спиной. — Моё имя ты мог слышать разве что в легендах, мальчик. Вульфрам. Первый кузнец, первый повелитель огня этих земель и основатель Секты Пылающего Горна.

Ну вот, приехали.

Я стоял на собственной плите, и в голове со скрипом ворочалась старая история. Броулстар рассказывал мне об этом во время испытания, триста лет назад: Пламя Фиолетовой Бездны требует вечного топлива, и топливом ему служит человеческая душа.

Так как душа является бессмертной, и поэтому может гореть вечно.

Для пламени же, которое было у меня, топливом служила душа основателя, добровольно отданная ради силы секты. Хорошая легенда. Я ещё тогда мысленно снял шляпу перед стариком, который на такое решился.

Выходит, всё это время я таскал в себе огонь с постояльцем внутри. Основателя древней секты, законсервированного в собственном пламени, как чайный гриб в стеклянной банке.

— Вульфрам, значит, — сказал я. — Ага. Тот самый, который отдал душу в топливо ради будущего секты. У вас там, небось, и памятник стоит.

— Семь памятников. — Старик усмехнулся в бороду. — И все семь лгут.

Он шагнул со стены и пошёл по воздуху над плитой, по-хозяйски разглядывая опустевшие фиолетовые чаши обоих морей. Потом поднял голову к тусклой сети созвездия, где рядом с алой точкой гримуара горел очаг в груди Монарха.

— Вода, — он загнул палец. — Кровь. Огонь. — Старик остановился и всмотрелся в тёмную глубину Второго моря, туда, куда я и сам после этой ночи старался лишний раз не заглядывать. Там, на самом дне, мне временами мерещился жёлтый отсвет. — И хаос. Четыре стихии в одном вместилище. За все мои тысячи лет я видел подобное дважды, и оба раза это были далеко не люди.

— Хаос? — переспросил я.

— Разумеется. Это стихия Хаоса порожденная в Фиолетовой бездне и переносимая фиолетовым огнём, — старик отвернулся от воды. По его лицу прошла тень, которую он поспешил спрятать в бороде. — Впрочем, неважно. Скоро это всё будет моей заботой.

О, как. Выходит, фиолетовое пламя несло в себе ещё и силу хаоса, поэтому оно такое сильное и считалось особенным. На всякий случай я мысленно записал хаос в список вопросов, которые откладываешь на потом, а потом они приходят к тебе сами и с ножом.

— А тебе, мальчик, спасибо, — продолжил старик. — Ты сделал то, до чего за тысячи лет не додумался ни один из этих остолопов в алом шёлке.

— Просветите.

— Они жгли моё пламя и славили мою жертву, — Вульфрам развёл руками, и рукава качнулись, как два языка огня. — А ты поставил в очаг собственную душу. Огню безразлично, на чём гореть, ему важно, чтобы топливо было вечным. Твоя душа встала на место моей, и моя освободилась. Впервые за тысячи лет я стою снаружи пламени.

А вот тут, уважаемый, в вашей истории зияла дыра размером с ворота, и я в неё тут же полез.

— Нет, ну погодите. Легенда говорит, что вы отдали душу добровольно. Ради секты и ради потомков. Человек, который жертвует собой ради других, не называет учеников остолопами и не смотрит на чужое море души глазами покупателя.

— А ты неглуп, — старик улыбнулся, и от этой улыбки мне захотелось отмыть море души с мылом. — Хорошо, сосуд. Слушай правду. Смерть, мальчик, это грабёж. Колесо перерождения забирает всё: память, знания, культивацию, само имя. Тысячи лет пути стираются, как надпись на песке, а тебе выдают тело сопливого младенца и говорят: начинай сначала. Я поднялся выше всех в моих краях, я пребывал на пике пятой ступени. Я ковал техники, которые твои современники считают сказками. И что же, отдать всё это колесу?

— И вы спрятали душу в пламя.

— Я спрятал душу от смерти, — он кивнул с достоинством человека, обыгравшего само мироздание. — Пламя своё топливо никому не отдаёт: ни небу, ни колесу перерождений. Я рассчитал всё. Однажды пламя примет ученик с телом и талантом, достойными меня. Однажды очаг сменится, и я выйду. Оставалось лишь ждать, — он посмотрел на меня, и угли в его глазах разгорелись. — Признаюсь, я ждал кого-то из своей секты. Но ты… четыре стихии, крепкая воля, молодое тело. Судьба умеет извиняться за долгое ожидание.

— Ну, рад, что вам у меня нравится, — я демонстративно огляделся. — Только сосуд занят. Здесь живу я, и соседей не ищу.

— Соседей? — Вульфрам рассмеялся тем самым смехом, сухим и звенящим. — Мальчик, сосуды не выбирают себе жизнь, они отдаются по первому же приказу их истинного хозяина.

И его воля рухнула на плиту.

Море души прогнулось. Тусклые звёзды мигнули, по фиолетовому дну Первого моря пробежала рябь, а стены недостроенного тотема загудели от напряжения. Старик больше не выглядел сухоньким дедом в шёлке: он раздался вширь и ввысь, и за его плечами встало зарево, как над ночной кузницей.

Меня вдавило в плиту, заставив рухнуть и опереться о пол рукой и коленом.

Тысячи лет воли, сжатые в один пресс. Такое давление ломает разум практика второй ступени, как сухую ветку, и старик это знал, поэтому даже не торопился. Он шёл ко мне по плите неспешным шагом мастера, который проделывал эту работу столько раз, что заранее скучает.

Вот только я тоже кое-что знал.

Я знал, как умирать. Тысячи раз я умирал на этой самой плите под ударами демонических аватаров, а потом сам перебил десять миллионов их подобий, и каждая смерть по обе стороны учила разум держаться за себя. Чужую волю я тоже пробовал на вкус не раз: Багрот давил голосом, гримуар лез переписывать меня под себя, демоны били в десять глоток. А этой ночью ко всему прочему добавилось «Терпение Рыбака». Навык работал: там, где воля должна была стираться, как верёвка о камень, она держала.

Я выпрямил спину. Сначала до пояса, потом в полный рост.

— Крепкий, — с одобрением сказал Вульфрам и остановился в десяти шагах. — Даже жаль стирать такую волю. Утешься, мальчик: твоё тело послужит великому делу.

— У меня на это другие планы.

— У тел моих учеников тоже были планы, — он поднял руку, и воздух над ладонью потёк, наливаясь белым жаром. — Но они мне не помешали.

Из жара родился молот. Здоровенный, кузнечный, с рукоятью в мой рост, слепленный из чистой воли. Вульфрам подхватил его одной рукой, легко, как ложку.

— Лежать, — сказал он и ударил.

БАДАМ!

Я ушёл перекатом, молот же врезался в плиту. Всё море души подпрыгнуло: по серой поверхности разошлись круги, потому что камень на миг стал водой. В точке удара осталась вмятина с оплавленными краями.

Тут всё разум, не забывай. Его воля лепит молот, моя воля лепит меня. Побеждает тот, кто твёрже верит в собственные движения.

Молот пошёл по дуге снизу. Поднырнув под замах, я шагнул старику за плечо и ударил ладонью в открытый бок.

«Багряный Разлом».

Сработает ли Разлом на чистой душе, я не знал: аватарами демонов он кормился исправно, а здесь, где всё лепит воля, отозвался даже охотнее, чем снаружи. Знакомая чернота с багровыми нитями раскрылась под моей ладонью, и старика впервые качнуло. На алом шёлке, поперёк рёбер, легла трещина. Из неё хлынула сила души Вульфрама, которая здесь выглядела густым золотистым светом. Багровые нити втянули её в меня, и чужая мощь тёплой волной влилась в мою душу.

Вульфрам отпрыгнул и уставился на трещину. Потом на меня. В прогоревших глазах впервые за весь разговор появилось что-то живое.

— Демоническое искусство? — прошипел он. — В сосуде с родословной огня⁈ Кто тебя растил, мальчишка⁈

— Жизнь растила, — я стряхнул с ладони остатки багровых нитей. — Да вы не отвлекайтесь. Продолжим?

Он зарычал и обрушился на меня всерьёз.

Молот просвистел над плитой, а следом Вульфрам выбросил свободную руку. Из зарева за его плечами вылетели четыре молота поменьше. Они разошлись веером, зависли вокруг меня и ударили с разных сторон.

Ну да. Основатель секты, первый кузнец. Странно было ждать от него одного молотка.

Я потянулся к системному слоту, и Пятизубая Острога легла в ладонь. Здесь, в море души, её держала моя воля, зато вес и баланс остались знакомыми. Поддев первый молот между зубьями, я увёл его в плиту и, развернувшись на пятке, отбил древком второй. Два других прошли над плечом и у бедра, содрав с моего образа клочья тумана.

Шагнув следом за ними, Вульфрам обрушил главный молот сверху. Я принял рукоять на скрещённые зубья Остроги. Плита дрогнула, колени подломились, но острога выдержала. Скользнув вдоль рукояти, я достал ладонью старика под рёбра и оставил на алом шёлке свежий разлом.

Дальше время склеилось. Вульфрам гнал меня по плите, а его молоты заходили со спины, били в колени и пытались прижать к главным ударам. Вращая Острогу, я сбивал молоты с пути, ловил между зубьями и швырял друг в друга. Старик всё равно был сильнее. Один раз два молота сцепились вокруг древка, и Вульфрам достал меня волевым прессом в упор. Мир под веками побелел, однако, собрав себя обратно из чистого упрямства, я выдернул Острогу и вскрыл Разломом его плечо.

Трещины множились. Из каждой багровые нити вытягивали золотистую силу души и перекачивали её ко мне, пока Вульфрам лепил новые молоты взамен разбитых.

На второй раз он меня поймал. Летающие молоты загнали меня в угол между двумя арками, скрестились на древке и вырвали Острогу из рук. Вульфрам отбросил свой молот и сжал кулак. Воля стиснула меня со всех сторон, как толща воды на большой глубине, и мысли поползли по швам.

Перестав держаться в ширину, я стянулся в одну точку, в самое упрямое зерно, и переждал бурю на дне. Едва хватка ослабла на волос, я шагнул вперёд и провёл ладонью по его предплечью. Свежий разлом лёг поверх старого.

Вот тогда он понял.

Старик глянул на свою грудь, где из семи трещин продолжала утекать сила его души, потом на меня, вставшего после его лучшей хватки, и в прогоревших углях впервые мелькнул страх.

Каждый Разлом вытягивал силу его души и вливал её в меня. Вульфрам вдобавок тратил волю на замахи, летающие молоты и попытки закрыть трещины, а «Терпение Рыбака» защищало мой разум от износа. Арифметика выходила простая, и считать старик умел. С каждой минутой он мельчал, а я наливался силой.

Летающие молоты осыпались искрами один за другим. Главный молот усох до кувалды, потом до молотка, а зарево за плечами Вульфрама опало. Вместе с оружием сдавал и сам старик. Он потерял исполинский рост, плечи сузились, а мышцы на руках опали. Алый шёлк, который недавно трещал на груди, повис на сгорбившемся теле. Напротив меня стоял уже дряхлый старик.

Подняв с плиты Острогу, я выбил последнее оружие из его руки. Вульфрам всё же замахнулся костлявым кулаком, и я перехватил его запястье.

— Уверен, что хочешь продолжать?

— Смеешь сомневаться в моей силе, сопляк⁈

Золотая наковальня на его груди вспыхнула. Вульфрам втянул в неё остатки зарева и вогнал всю собранную силу в пойманную руку. На один вдох он снова стал кузнечным исполином, который встретил меня на стене тотема. Пальцы побелели от жара и потянулись к моим глазам.

Я отпустил Острогу и ударил ладонью в некогда идеальный пресс с кубиками.

Багряный Разлом!

На теле Вульфрама раскрылась восьмая трещина, больше прежних. Багровые нити выпили собранный удар прежде, чем пальцы коснулись моего лица, а следом рванули из старика золотистый свет. Белое пламя на его руке погасло.

Вульфрам обмяк и превратился в дряхлого старика. Теперь он едва доставал мне до плеча, а рука в моей хватке стала тоньше рукояти Остроги. Он упёрся свободной ладонью в плиту, пытаясь подняться, но локоть подломился.

Я развернул его, уложил лопатками на плиту и занёс над его грудью ладонь. Чернота с багровыми нитями провернулась над самым сердцем, голодная и терпеливая.

— Невозможно, — прохрипел Вульфрам, глядя на воронку. — Я ждал тысячи лет… Я основал величайшую секту этих земель… И меня… какой-то рыбак…

Ну, «величайшая» это видимо только по его версии.

— Повар, вообще-то, тоже, — я присел рядом на корточки, не убирая руки. — А теперь слушайте условия, уважаемый дедуля. Повторять не буду.

Он замер, и я продолжил:

— Вариант первый. Ты служишь мне. Сто лет, честно и без фокусов. Через сто лет я нахожу тебе подходящее тело, свободное и без жильцов, и ты отправляешься жить дальше как обычный практик. Вариант второй, — я чуть опустил ладонь, и энергия Багряного Разлома зловеще зашевелилась на ней. — Я прямо сейчас допиваю твою душу до дна. Сил в ней ещё порядочно, мне они пригодятся.

— Служить? — старик дёрнулся и тут же замер, когда нити коснулись шёлка. — Я? Тысячелетний основатель? Мальчишке со второй ступенью?

— Мальчишке, который тебя здесь уложил, — уточнил я. — Соглашайся. Сто лет для души, которая прождала тысячи, это отпуск, а половина срока у тебя и так уйдёт на жалобы.

Вульфрам молчал долго. Угли в его глазах метались, как в раздуваемой печи, а внутри у старика со скрипом тащили к прилавку тысячелетнюю гордость.

— Пятьдесят, — выдавил он наконец.

— Сто двадцать.

— Что⁈ Ты же только что сказал сто!

— Ну, цены выросли, пока ты торговался.

— Сто! — рявкнул старик. — Сто лет, и ни днём больше! И тело не старше тридцати, с огненной родословной и целыми духовными каналами!

— По рукам.

Клятву он произнёс сам, а я внимательно слушал, на случай если там в формулировках проскочит что-то не то.

Древние слова шли тяжело, как жернова: остатком души, изначальным огнём и собственным именем Вульфрам поклялся служить носителю сто лет верой и правдой, без вреда и без обмана, не покушаясь на его тело и волю. С последним словом на груди старика вспыхнула печать: золотая наковальня в языках пламени, точь-в-точь как вышивка на шёлке. Печать провернулась, впаялась в душу и заодно стянула половину трещин от Разлома.

Клятвы в этом мире вещь весомая, небо следит за ними лучше любого нотариуса. Я убрал ладонь и поднялся.

— Добро пожаловать на службу, слуга.

— Сосуд с языком гадюки, — пробурчал старик, садясь. — За что мне это…

Договорить он не успел. Плита под нами загудела.

Гул шёл снизу, из самого фундамента, и нарастал, как прилив. Недостроенные стены дрогнули. А потом серый камень пошёл вверх.

Стены росли на глазах, ряд за рядом: невидимые каменщики клали кладку с бешеной скоростью. Серый камень наливался белизной, и по нему проступали прожилки звёздного света.

Плита раздалась вширь и превратилась в основание дворца. Из неё поднялись лестницы и террасы, а дворцовые крылья охватили внутренние дворы. Над ними выросли четыре башни, соединённые переходами, и в самом центре поднялся тронный зал. Его крыша раскрылась уступами, похожими на корону, и каждый уступ загорелся отдельным созвездием. От главных ворот к морям души сбегали семь лестниц, хотя сейчас воды хватало только двум.

Что это?

Это был дворец.

Я забыл вдохнуть. Вульфрам застыл рядом с открытым ртом, и впервые с нашей встречи его лицо утратило надменное выражение. Тысячелетний основатель смотрел на растущий дворец как человек, которому показали чудо.

Последний камень лёг на место, и гул стих. Посреди моего моря души, между тусклых звёзд, возвышался дворец Монарха. Белые ярусы охватывали моря, башни держали над собой созвездия, а семь лестниц связывали всё строение в единую форму. Я видел крепости кланов и храмы сект, но рядом с моим тотемом они выглядели тесными усадьбами.

— Это… — начал Вульфрам и осёкся.

— Тотем достроился, — сказал я медленно, сам ещё примеряясь к мысли. — Ментальная культивация растёт от закалки, а я тысячах битв поднимал её на спаррингах с демоническими аватарами. Видимо, наша с тобой драка довела её до предела. Тотем всё это ждал, пока хозяин дорастет. Хозяин дорос.

Вульфрам обошёл ближайшую колонну и посмотрел на меня с новым выражением, поглаживая ладонью белый камень. Смесь вышла занятная: пополам восхищение и зависть, а на самом дне тоска.

— Из легенд при жизни я знал только про два тотема, достроенных до дворца, — сказал он. — Оба принадлежали существам, чьи имена вычеркнули из хроник, чтобы потомки спали спокойно. А тут сопляк со второй ступенью… — он оборвал сам себя, покачав головой. — Судьба прямо издевается надо мной.

Мы прошли внутрь. За главными воротами нас встретил тронный зал, способный вместить целую секту. По стенам текли светящиеся реки, связывая изображения плота, сети, остроги и фигуры на троне. Галереи второго яруса выходили к обоим морям, а семь ворот в дальних стенах вели к лестницам, которые пока обрывались над пустотой.

В центре зала возвышался белый трон. Его спинка повторяла созвездие Монарха, а подлокотники изображали головы духовных зверей, которых я прежде нигде не видел.

Вульфрам медленно обернулся, пытаясь охватить взглядом весь зал.

— Даже на пике пятой ступени я не смог бы создать такой тотем, — произнёс он.

Я провёл ладонью по трону и впервые за эту ночь не нашёл подходящей шутки. Дворец вырос из моей воли, силы ментальной культивации, однако его масштаб превосходил всё, что я мог представить.

Какое-то время я просто стоял посреди собственного владения и дышал. Каждый камень тут вырос из моей закалки, из тысяч моих смертей на серой плите и миллионов чужих, а теперь складывался в дворец, достойный Монарха. Неплохо для парня, начинавшего путь со старой ветки-удочки и соломенной шляпы.

Потом я прикинул размеры хозяйства и повернулся к старику.

— Кстати, слуга, насчёт твоей службы. Жить будешь здесь.

— Разумеется, здесь, — Вульфрам приосанился. — Дворец такого ранга требует хозяйской руки. Я основал секту, я знаю, как управлять…

— Рука будет моя. А ты будешь дворецким.

Старик поперхнулся.

— Кем⁈

— Дворецким, — я обвёл рукой галереи. — Ну, то есть следить за порядком, присматривать за гримуаром и докладывать, если на дне моря что-то зашевелится, пыль вытирать и прочее. Форма одежды свободная, а жалование у тебя одно: каждый год службы приближает свободу.

— Я тысячелетний основатель величайшей огненной секты этих земель!

— А ещё ты мой жилец с клятвой на груди, — я направился к выходу из зала. — И смотри на это проще, Вульфрам. Этой ночью я уже отпустил на волю одного дворецкого, так что вакансия открылась буквально пару часов назад. Считай, тебе повезло с рынком труда.

Старик за моей спиной пробормотал что-то о временах, нравах и наглых сосудах. По существу он так ничего и не возразил, значит, вопрос закрыт.

Я вынырнул в реальный мир.

Сокровищница встретила меня прежним мягким сиянием со сталактитов. Ноги затекли, во рту пересохло, а снаружи, судя по ощущениям, дело шло к рассвету. Дина высунула морду из проёма, оглядела меня и вопросительно пискнула.

— Всё в порядке, — сказал я ей. — Даже лучше. Я нанял нам прислугу.

Я поднялся, размял колени и огляделся уже по-хозяйски. Горы духовных кристаллов уходили волнами до дальней стены: голубые, зелёные, золотые, дымчато-белые.

По гребням лежали доспехи и клинки, шкатулки с гербами и свитки в тубусах, а у стены всё так же стояла ладья, засыпанная монетами. Артефакты, судя по фону, первой и второй ступени. Прошлый хозяин всего этого добра осыпался пеплом пару часов назад, так что ему это точно больше не понадобится.

Наверху за это время всё должно было отгреметь. Вейл зол, стража у него солидная, а культисты этой ночью потеряли главный свой козырь: тайну. С Вейлом и его «пойдёшь под стражу» разберёмся утром, желательно после завтрака. А пока у меня оставалось одно незаконченное дело.

Я подошёл к ближайшему бархану, приложил к нему перстень, и голубые кристаллы потекли в него ручьём, как зерно в распахнутый мешок.

— Прах праху, — сказал я, глядя, как тает первая гора.

Кристаллы текли и текли…

Да… Всего этого богатства должно с лихвой хватить на то, чтобы оплатить вступительный взнос в наследие Глоссандра через шесть с половиной лет…