Незнакомец остановился в двух шагах от меня.

— Господин Винтерскай. — Он поклонился по этикету для человека без титула, но при деньгах. — Тобиас Рикке, поверенный дома Клейн. Примите моё искреннее сочувствие. И передайте его господину Дайлу, когда он будет в состоянии его принять.

В его словах звучало неподдельное сочувствие. Вот что было противнее всего. Голос шёл без запинки, взгляд держался на мне, пальцы лежали на полях шляпы. Приди сюда сейчас дознаватель Ринн со своей папочкой, она записала бы всё дословно и не нашла бы в протоколе записи его слов ничего, кроме сочувствия соседа.

— Благодарю, — сказал я.

— Дом Клейн скорбит вместе с городом. — Рикке повернулся к огню и вздохнул. — Знаете, что меня всегда огорчало в моём ремесле? Закон прекрасно защищает имена. Титулы, гербы, ученические знаки. Ваш медальон, к примеру.

Он задержал взгляд на фениксе с семью перьями у меня на груди.

— Ни один суд, ни одна гильдия, ни один дом в здравом уме не тронут человека, который его носит. Ваша жизнь и ваше положение защищены лучше, чем у половины советников города.

Рикке выждал пару секунд.

— А вот дома друзей закон защищает куда хуже. — Рикке свёл брови. — Частное строение. Пересохшие за лето балки. Старая проводка духовных ламп. Медальон тут бессилен, и это огорчает меня как юриста. Господин Дайл страховался?

— Нет.

— Жаль. Очень жаль. Я бы на вашем месте пересмотрел договоры по остальным объектам. Ресторан, пивоварня, склады. Пока есть время.

Пока есть время.

Он сказал это вежливо, с заботой и прямо в глаза. Мне давно не было настолько спокойно.

Когда орут и машут руками, ты злишься. Когда с тобой разговаривают вот так, злиться перестаёшь совсем. Злость мешает думать, а выяснить предстояло многое: сколько у них людей, где мастерские, кто возит, кому платят, где узкое место. Ярость подождёт.

— Господин Рикке, — сказал я громко.

Достаточно громко, чтобы слышала половина улицы. Люди у ограды перестали передавать вёдра.

— Обвинять я никого не буду. У меня нет доказательств, а без них обвиняют только дураки и покойники. Поэтому скажу при всех одну вещь, чтобы потом никто не удивлялся. За это заплатят. Все, кто приложил руку, каждый по своей доле, до последнего медяка. Я всю жизнь плачу по счетам сам и выставляю их другим.

Рикке улыбнулся и поправил перчатку. Моя угроза его позабавила.

— Похвальная твёрдость, — сказал он и надел шляпу. — Всего доброго. Семье Дайл моё почтение.

Он развернулся и пошёл прочь. Слуга поспешил следом с табуретом, который ему так и не понадобился.

Рикке уходил через толпу, а в голове у меня кружили мысли.

Дом сгорел за час. Состав закладывали заранее, по всему периметру, снизу под плинтус, как говорил Бертольд. Значит, внутри кто-то побывал. Значит, состав где-то купили или сварили. А всё, что варят и продают, оставляет след: расписка, опись, возчик, накладная. Огонь можно сделать бесследным. Бухгалтерию — никогда.

Огонь за спиной осел и через несколько минут погас сам. Просто доел всё, до чего дотянулся, и выгорел до дна вместе со всеми уликами, которые могли бы остаться на пепелище.

Работа мастера. Сволочи, но мастера.

Дальше я работал. В такие моменты во мне включался шеф на вечерней раздаче: говори коротко, назначай ответственного, ставь срок.

— Освальд, вези семью на доки. Конторская часть, верхние комнаты: там тепло и есть печь. Бабушку в дальнюю, с окном на реку, она любит воду.

— Слушаюсь, господин Винтерскай.

— Бертольда в лекарскую палату, потом туда же. Он завтра попробует встать к плите — ты его не пустишь.

— Разумеется, не пущу, — отозвался Освальд с достоинством человека, который уже мысленно запер кухню на засов.

— Морган. Завтра в девять доклад по страховкам и договорам. Что можно застраховать — страхуем. Что нельзя — охраняем.

— Записал, — сказал Морган.

Голос у него сел, зато фраза вышла привычная, и ему явно стало немного легче.

Каталина приехала к вечеру и минут сорок ползала по остывающему пепелищу с ножом и склянками. Выбралась перемазанная сажей по локоть и очень довольная, что для неё было странным сочетанием.

— Спёкшийся грунт под фундаментом, — сказала она, тряхнув склянкой. — Состав сожрал сам себя, но грунт под ним схватился коркой. Внутри кое-что осталось. Через два дня назову основу и кто это мог сделать. Полный разбор займёт неделю.

— Даю девять дней.

— Значит, девять. — Она посмотрела на меня искоса. — Ты слишком спокойный. Мне это не нравится.

— Мне тоже, — пожал я плечами. — Но месть блюдо которое подают холодным и на трезвую голову.

Последним я нашёл Адриана Лирмонта.

Он приехал ещё днём, привёз двадцать человек и с тех пор молча таскал вёдра вместе со всеми, что для наследника дома Лирмонт вообще-то не по чину. Я отвёл его к воротам и вложил ему в руку конверт с оттиском переплетённых змей.

— Не вскрывать, — сказал я. — Ни завтра, ни через неделю. Я передам, когда надо будет это сделать. Услышишь — вскрываешь и делаешь всё, что написано.

Адриан посмотрел на конверт. Потом на меня.

Обычно он в таких случаях орёт «Ше-е-еф!» и хохочет на весь квартал.

Сейчас он молча сунул конверт за пазуху и застегнул куртку на все пуговицы.

Следующие восемь дней прошли тихо.

Тихо в том смысле, что никто больше ничего не поджёг. По остальным фронтам нас прижали всерьёз. Сорвалась поставка льда, перекупили сразу троих возчиков, управа прислала проверку мер и весов, а по рынку опять пополз слушок про рыбу с душком.

Лёд заменили ящики с морозильным составом Каталины, и вышло дешевле. Возчиков заменил Визирь, который взял доставку на верхний ярус с оплатой рыбой. Заодно он привёл нескольких взрослых орлов из соседних гнёзд; после недолгого торга мыслями-образами мы договорились ещё об одном ночном вылете всем звеном. Оплата, разумеется, тоже рыбой. Проверяющим я устроил обед на восемь персон. Немолодой чиновник полдня рассказывал со слезой про уху, которую варила его мать. Про рыбу с душком в городе больше не говорили.

Клейны молчали. Рикке нигде не появлялся. Дом Клейн соблюдал траур столько, сколько требовали приличия.

Пепелище я выкупил у Дайлов на пятый день. Именно выкупил, по оценке городского землемера. Морган спорил два часа, а Майя закончила спор одной фразой: «Морган, мальчик хочет заплатить. Возьми, иначе он всю ночь спать не будет». Артель Тибора вышла на площадку на седьмой день. Я собирался поставить там дом, в который Дайлы въедут и забудут, что когда-то лишились прежнего.

По ночам я работал с рогами.

Восемь пар рогов Железного Оленя Адриан за три дня собрал по звероводческим хозяйствам региона. Каждый комплект — два шага в размахе, десяток отростков на каждом роге. Багровая неоновая краска в три слоя. Слизь строительной улитки в горшках под мокрой тряпкой: она схватывает сразу, зато дозревает полсуток, и это надо было учесть в графике. Возился я с ними по ночам в дальнем ангаре, потому что днём такую мастерскую людям лучше не показывать.

Сроки до пробуждения родословной я тоже держал в голове. У меня оставалось меньше восемнадцати дней, и огонь под кожей поднимался каждую неделю всё злее и злее. До конца обещанного демонам двухнедельного срока оставалось пять дней. Багрот сказал: «Две недели, не больше», — и я почему-то был уверен, что тысячелетний командир легиона умеет считать не хуже меня.

Значит, тянуть некуда. Оставалось найти ночь, когда в сквере не будет ни людей, ни стражи.

Утром девятого дня в контору принесли записку из Академии.

Элиза прочитала её у окна. Плечи у неё застыли. Новость поганая. Она сложила листок вчетверо и убрала в папку, к накладным.

— Что там?

— Ничего важного. По орехам за эту неделю собрали четыре бочонка первого сорта, два второго. Ортвин пишет…

— Элиза.

Она замолчала. Потом достала листок обратно и молча положила передо мной.

Писал некий Андре Капунетти. Однокурсник, назначенный ей в партнёры для церемониального выхода и первого танца ещё месяц назад, когда бал переносили. Письмо составили безупречно. Глубочайшее сожаление. Непредвиденные семейные обстоятельства. Уверенность, что госпожа Дайл найдёт достойную замену в оставшийся срок.

Оставшийся срок составлял десять часов.

— Капунетти держат два склада в нижнем ярусе, — без запинки произнесла Элиза. — Оба арендованы у дома Клейн.

Вот и всё объяснение. Никто ничего не приказывал. Просто в городе стало известно, что дом Дайл нынче горит, а дом Клейн скорбит, и умные люди сделали выводы.

Можно сжечь человеку дом. Громко, дорого, со следами. А можно вот так, бумажкой на четверть листа, отнять у девчонки единственный вечер, которого она ждала с четырнадцати лет. Стоит бесплатно, следов ноль, виноватых нет. Даже похлопать захотелось.

— Ничего страшного, — сказала Элиза, забирая листок. — Схожу одна. Многие приходят без пары.

— Немногие. И ты не пойдёшь туда одна.

Она вскинулась.

— Пойдёшь со мной, — сказал я. — Выход и первый танец за мной. Если, конечно, госпожа управляющая не считает, что я испорчу ей вечер.

Элиза открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Ты умеешь танцевать? — выговорила она наконец.

— Обижаешь. — Я пожал плечами. — Я умею всё, чему меня когда-то заставили научиться.

Учился я один раз, зато с полной отдачей. В прошлой жизни мне надо было попасть на закрытый ужин к одному человеку, а туда пускали только парами. Три недели, зеркало и злая пожилая дама, которая била меня веером по локтю. Веер я ей потом простил.

— Ив, — сказала Элиза. — Ты понимаешь, что там будет Корделия?

— Понимаю. Ей же хуже.

Вечером за нами приехала карета. Бабушка Майя, которая ещё девять дней назад собиралась на бал сама, в итоге осталась на доках с Морганом. Сказала, что танцевать ей теперь не с руки, а вот волосы Элизе укладывала два часа лично.

До этого я подходил к Академии максимум на соседнюю улицу: серая коробка на третьем ярусе, вросшая в скалу, с узкими окнами и двором, в котором вечно кто-то кого-то гонял по кругу. Днём эта серая коробка обещала сделать из тебя полезного члена общества без наркоза.

Сегодня её было не узнать.

Подъездную дорогу закрутили спиралью, а по краю зажгли цепочку духовных камней. Кареты поднимались по светящейся дорожке. Мраморную лестницу мыли дважды за час: бальные туфли, в отличие от сапог, грязи не прощают. Из дверей било светом, музыкой и запахом духов пополам с горячим воском.

Дворцовый фасад кончался за третьей колонной. Там всё так же висела забытая доска объявлений с расписанием пересдач и приказом взыскать ущерб с некоего Тумаса Б. за порчу инвентаря.

На один вечер Академию превратили в настоящий дворец, однако учебные коридоры всё равно пахли воском, мелом и потом.

Наша карета встала у лестницы. Я вышел первым и подал руку.

Элиза спустилась на мостовую, и разговоры на лестнице оборвались один за другим.

Тёмно-синий шёлк с серебряной вышивкой по подолу, серебряная пряжка на туфлях. А я стоял рядом в строгом чёрном, и на груди у меня поблёскивал феникс с семью разноцветными перьями.

Люди на лестнице смотрели на Элизу. Потом на медальон. Потом обратно на Элизу — и уже совершенно другими глазами.

— Дыши, — негромко сказал я. — Ты шла сюда девять дней. Точнее, четыре года.

— Я дышу, — соврала Элиза.

Зал я оценил за один проход, пока мы шли от дверей к столам. Знать у окон, где прохладнее. Преподаватели у дальней стены, поближе к выходу. Выпускники в центре, кучками по факультетам. Закуски скромные, зато вина не пожалели: явный признак того, что смету урезали в последний момент.

Корнелиус Вейл говорил недолго.

Глава города поднялся на возвышение, оглядел зал, и зал заткнулся сам, без всяких напоминаний. Практик третьей ступени, когда ему нужно, занимает помещение целиком.

— Вы отучились, — сказал он. — Город потратил на вас деньги и время. Теперь ваша очередь. Работайте так, чтобы через десять лет мне не пришлось объяснять казначейству, куда ушли эти деньги. Танцуйте.

И сошёл вниз.

Вот за это с Вейлом удобно. Ни одного лишнего слова.

Ударили струны. Пары потянулись в круг, и распорядитель начал объявлять имена.

— Госпожа Элиза Дайл. Сопровождающий…

Он запнулся, глядя в список, где стояло вычеркнутое имя.

— Ив Винтерскай, — произнёс я.

По залу прошло движение. Тихое, вежливое, но отчётливое.

Я вывел Элизу в круг.

На первых двух шагах пальцы Элизы заледенели в моей ладони, спина одеревенела, а взгляд упёрся строго в моё плечо. Зал для неё оставался где-то сбоку.

На третьем такте что-то щёлкнуло.

Она поймала ритм. Плечи опустились, подбородок пошёл вверх, пальцы перестали дрожать. К середине круга Элиза держалась так же уверенно, как вела бы отчёт по плантациям, а на повороте у окон впервые за девять дней засмеялась.

Я выигрывал бои на арене. Я брал верх в битве алхимиков у Гильдии. Я поднял из пепла торговый дом и построил на реке дело, которое кормит две сотни человек. И вот сейчас, под скрипки, фальшивившие на верхах, все эти победы стоили ровно столько же, сколько улыбка человека, который четыре года ждал этого вечера и уже успел с ним попрощаться.

Дорого. Но, чёрт возьми, оно того стоило.

Музыка смолкла. Мы поклонились, зал похлопал, и я отвёл Элизу к столам, где нас уже ждали.

Их было трое, и ждали они явно не меня.

Корделия Клейн стояла посередине, расправив плечи и вздёрнув подбородок. Вот только веер она сжимала до побелевших костяшек.

Соня Альмер справа говорила приятные вещи, но после каждой фразы косилась на дверь: разрешения радоваться ей ещё не выдали.

Слева стояла Матильда Святогус, и вот ей было по-настоящему весело. Поэтому от неё и следовало ждать самых ядовитых шпилек.

— Элиза! — Матильда обняла её, едва касаясь. — Ты прелестно танцевала. Мы так за тебя переживали. Такое горе. Ты теперь где живёшь, милая?

— На доках, — спокойно ответила Элиза.

— На доках, — с преувеличенным восхищением повторила Матильда.

— Платье просто чудесное, — вставила Соня. — Прошлогодний фасон Розетты? У неё очень достойные вещи для своей цены.

— Достойные, — согласилась Элиза. — Сто серебряных. Я заплатила из собственного жалованья.

Все замолчали. В этом кругу назвать цену платья вслух считалось верхом неприличия.

Корделия развернула веер.

— И всё же тебе повезло, — мягко проговорила она. — Кавалера ты нашла в самый последний момент. Пусть и одолженного у собственного нанимателя. Господин Винтерскай, вы чрезвычайно добры к своим служащим.

Я открыл было рот. И тут же закрыл.

Потому что Элиза чуть повернула голову и бросила на меня короткий взгляд: не лезь.

Ну, не лезу.

— Господин Винтерскай мне не одалживался, — сказала Элиза. — Он пришёл, потому что я его попросила. А что до нанимателя: за эту неделю я подписала три договора с домом Лирмонт и приняла шестую бочку орехов Девяти Жил с плантаций, которыми управляю сама. В прошлом году эти плантации принадлежали твоей семье, Корделия. И они были убыточны и денег они почти не приносили.

Веер замер.

— Ты наверняка знаешь цифры лучше меня, — вежливо добавила Элиза. — У вас в доме их наверняка обсуждали.

Соня принялась с предельным вниманием изучать свой бокал. Матильде стало ещё веселее, только теперь уже по другому поводу.

— И насчёт дома спасибо за заботу, — закончила Элиза. — Новый уже строят, артель Тибора вышла на площадку. Заходи на новоселье. Я обязательно пришлю приглашение.

Она улыбнулась, склонила голову на предписанный этикетом угол и отвернулась.

Я допил легкое вино и поставил бокал.

Я едва сдержался, чтобы не заулыбаться во весь рот. Только одна мысль царапала: фамилия Клейн прозвучала сегодня вечером уже второй раз, и оба раза после этого Элизе сочувствовали.

Испортили праздник в четверть двенадцатого.

В зал вошёл гонец в цветах управы, торопливо подошёл к Вейлу и что-то шепнул ему на ухо. Вейл выслушал, задал два коротких вопроса и поднял руку. Музыка оборвалась на полутакте.

— Празднование окончено, — объявил он. — В двух часах от города, у Сухого распадка, обнаружен лагерь сектантов. Численность значительная. Следопыт подтвердил культовую символику. Я выступаю с основными силами. Ярусные ворота закрыть на вход, выпускать строго по спискам. Общественные учреждения запереть, парки и открытые площадки освободить от людей. Всем разойтись по домам. Дозоры остаются, но патрулей на улицах будет меньше, поэтому без лишней нужды не бродите. Всю охрану направят охрану периметра!

По залу прокатился шум. Молодняк загудел, кто-то перепугался, кто-то, судя по горящим глазам, немедленно возжелал поучаствовать в рейде.

Глава города вышел. Следом потянулись стражники, преподаватели засуетились, распорядитель объявил, что кареты подадут по очереди.

Значит из парков уберут охрану и в Сквер Непокорённых Демонов будет пусто.

Люди торопливо разбирали плащи, а я старательно изображал человека, которому испортили чудесный вечер.

Адриана Лирмонта я нашёл у гардеробной. Он держал плащ и увещевал девчонку лет пятнадцати, свою младшую сестру, которая рвалась посмотреть, как конная стража выезжает из ворот.

— Адриан.

Он обернулся.

— Письмо, — бросил я.

Плащ он не выронил, и для него это было почти подвигом. Лицо у парня на секунду застыло, а затем подобралось. Впервые на моей памяти.

— Когда?

— Сегодня. В час пополуночи начинай собирать людей и ждите меня. Сестру отправь домой и под охрану, чтобы до утра носа не высовывала.

— Понял, шеф.

Обратно ехали молча. Карета спускалась по ярусам, за окном тянулись запертые лавки и редкие фонари, а на перекрёстках попадались патрули, шагавшие заметно быстрее обычного.

Элиза держала на коленях свёрнутый плащ и смотрела в окно.

— Мне понравилось, — сказала она наконец. — Даже до разговора с Корделией.

— Особенно до разговора с Корделией.

— Особенно до, — согласилась она и помолчала. — Ив… Скажи прямо. Они ведь не остановятся?

Ответ был очевиден. Врать я не собирался.

— Пока могут — не остановятся.

— А потом?

— А потом не смогут. Я даю тебе слово, Элиза. У дома Клейн больше не будет возможности дотянуться до моих людей. Ни через огонь, ни через бумажки, ни через мальчиков, пишущих вежливые письма за десять часов до бала.

Она долго смотрела на меня. В темноте кареты её глаза поблёскивали.

Затем молча придвинулась и прислонилась головой к моему плечу.

— Я верю, — проговорила она. — Ты всё время делаешь невозможное. Я уже привыкла и даже перестала удивляться.

У доков она вышла. Наверху, в конторских окнах, горел свет, и за стеклом маячила прямая фигура ожидавшего Освальда.

— Ты идёшь? — обернулась Элиза.

— У меня ещё дела.

Она задержала на мне взгляд. Слово «дела» в час ночи после приказа не выходить на улицу звучало скверно.

— Будь осторожнее, — попросила Элиза. — Пожалуйста.

— Всегда.

Дверь конторы за ней закрылась. Белая кошка скользнула следом. Рид и Дина уже ждали у входа; я отправил обоих в дальний рыбный ангар, а сам свернул к пустой лодочной мастерской переодеваться.

Бальный костюм и медальон Феникса легли в пространственный перстень, а на мне оказались серые штаны, серая рубаха и куртка с чужого плеча, купленная на барахолке в нижнем ярусе. Восемь пар рогов лежали в перстне вместе с горшками улиточной слизи и мотком духовной нити.

Я поднёс к лицу маску из синеватых пластин, уложенных рыбьей чешуёй.

Щёлк.

«Вуаль Прилива»: активна.

«Глубинный Полог»: ИСТОЩЕНО.

Раскрытый потенциал: 9%

Требуются материалы глубинных вод высокого ранга.

Скулы разъехались вширь, спинка носа выпрямилась. Из мутного стекла на меня глянул незнакомец с лицом, за которое не зацепится ни один свидетель. Внешняя аура потускнела до безликой водной ряби. Внутренние потоки истощённый Полог уже не скрывал, но уличному свидетелю туда всё равно не заглянуть.

Рост при этом остался прежним. Походка тоже. И голос.

Значит, сегодня я работаю молча.

Девять дней назад в Сквере Непокорённых Демонов шумела ярмарка. Живая очередь с номерками, гомон, Барнаба с метлой в роли распорядителя, мамаши с детьми под молодыми яблонями.

Сегодня здесь было мертво.

Ворота заперты на цепь, номерки сняты, ограда белеет в темноте. Приказ Вейла исполнили быстро. У западного входа поставили сторожку из свежего бруса, пахнущего смолой, и в ней горел ночник. Метла стояла снаружи, прислонённая к стене.

Барнаба спал и храпел в приоткрытое окно.

Я перемахнул ограду и двинулся вглубь по спирали.

Яблони я сажал три месяца, дерево за деревом, от дальней кромки к центру, и теперь шёл по собственной безопасной тропе. Мягкие зоны перекрывали друг друга, поэтому ментальное давление демонов держалось здесь вполовину силы. Удобно. Особенно если знать заранее, что обратно придётся ползти.

На площадке в песке застыли девять каменных туш.

Пять метров в высоту каждая, звериные морды, клыки, лишние глаза, руки сложены на коленях в вечной медитации. Вокруг каждого постамента песок расчерчен концентрическими кругами формации. Четвёртым слева сидел Багрот Драккар, и над его башкой красовались мои рога, прилаженные в ту пьяную ночь: два шага в размахе, десяток отростков, багровый неон.

Восемь остальных венчали жалкие обломки. Куцые, стёсанные тысячелетиями пеньки, о которые стыдно даже палец порезать.

Я достал из перстня первый комплект и полез на постамент.

Работа была знакомой: прикинуть посадку, счистить с основания каменную крошку, промазать слизью и сразу насадить, пока не поплыло. Затем пустить восемь ветвей духовной нити от отростков к шее статуи, чтобы зафиксировать рога на время застывания клея. К полудню он схватится намертво.

Я насадил рог на первый обломок и с силой придавил ладонью.

Круги на песке под постаментом вспыхнули.

Гу-у-ум.

По линиям формации побежал тусклый багровый свет. Воздух вокруг статуи стал тяжёлым и вязким.

Работает.

Первые три пары ушли на статуи слева от Багрота. К третьей давление навалилось на плечи чугунной плитой. Я перестал слышать шум реки, потом затих и город. В голове загудело. Демоны радовались, и вот это мне нравилось меньше всего.

Четвёртую пару я поставил на ближайшую статую справа.

К пятому комплекту я уже работал на коленях.

К шестому у меня носом пошла кровь, и я потратил драгоценную минуту, вытирая её рукавом: капать на песок формации было бы верхом глупости.

В море души серая плита защитного тотема гудела и раскалялась. Так гудит профессиональная плита на ресторанной кухне в час пик, когда на неё разом ставят всё, что есть в заказе. Ещё держит, но предел уже близко.

Держи, родная. Мы с тобой ещё не такое выдерживали.

Восьмой комплект я закреплял, упираясь лбом в каменное колено демона. Мир сузился до песчаного пятачка, кровь стучала в ушах, а последнюю ветвь нити я вязал вслепую, потому что глаза заливало потом.

Щелчок.

Схватилось.

Я оттолкнулся от постамента и сполз на песок.

Девять статуй. Девять пар багровых рогов над каменными башками. Формации горели разом, круги на песке слились в сплошное светящееся кольцо, а давление заставляло зубы ныть от боли.

Легион вернул свои рога.

Демоны безмолвствовали, но их торжество давило сверху всей тысячелетней мощью легиона.

— Сочтёмся, — прохрипел я в песок.

А затем пополз к яблоням.

До первого дерева я добрался у самой кромки площадки, буквально в двух шагах от крайнего постамента. Ветки дрогнули, листья развернулись и жадно втянули в себя накатившую сзади духовную волну. Волна ударила мне в спину, упёрлась в крону, разбилась и осела. Молодой ствол налился силой, кора потемнела, и дерево разом вытянулось на полголовы.

Пей. Тебя для этого и сажали.

От дерева к дереву, по спирали, наружу. К ограде я уже шёл на ногах, а не полз, и духовный выброс замкнулся внутри рощи, свернувшись кольцом и не задев жилые кварталы ни на шаг.

Три месяца я высаживал эту тропу под насмешки половины города. Садовник. Приходящий. Заслуженный.

Дверь сторожки с грохотом распахнулась.

Барнаба вывалился наружу в исподнем, босой, и его тут же качнуло в сторону. Старик схватился за косяк, ошалело оглядел полыхающий сквер и заорал так, что перекрыл низкий гул:

— ТРЕВОГА! Караул! В сквере чужой!

Он сорвал с пояса трещотку и закрутил её над головой.

Тр-р-р-р!

От ворот метнулась тень. Городской стражник, дежуривший у сквера, среагировал мгновенно: заметил меня на дорожке, сложил печать и хлестнул воздушной плетью.

Плеть срубила ветку над самым моим плечом.

Я побежал.

Именно побежал, на своих двоих, по дорожке к ограде, изображая застигнутого врасплох вора. Без техник и характерных приёмов, которые могли бы лечь в протокол. Перемахнул ограду, вылетел в переулок, заложил вираж за угол и только там выпустил из пальцев духовную нить.

Нить захлестнула карниз, я взлетел на второй этаж, оттуда — на крышу и пошёл верхом вдоль улицы. Ещё нить. Ещё карниз. Тремя кварталами ниже я спрыгнул в глухой дворик. Зря: из окна напротив на меня с ужасом уставилась женщина со свечой в руке.

Точнее, не на меня — на незнакомца с широкими скулами и прямым носом, которого она завтра в красках опишет страже. Это описание ни к чему не приведёт. Остальные следы придётся обрубать отдельно.

Я вышел из двора, нырнул в глухой проулок и только там сорвал маску.

Интерлюдия: провал главы города

У Сухого распадка догорал лагерь.

Наводка оказалась подлинной. Тридцать два тела сектантов, шесть кругов на утоптанной земле, клетки для зверей, костяные пластины со знаком серпа. Следопыт Севрин обходил периметр и сверял номера отрядов. Доклад гонца подтвердился до мельчайших деталей, и Корнелиус Вейл был доволен, пока амулет связи на его груди не нагрелся до жжения.

Он выслушал срочное сообщение дважды.

По почерку — тот же неизвестный. Тот самый, кто полгода назад водрузил рога на Багрота Драккара и бесследно растворился в городе. Он вернулся. Обошёл все статуи. Увенчал рогами весь легион.

— Пострадавшие?

— Никак нет, господин. Сквер был очищен по вашему приказу, смотритель отделался испугом.

— Выброс силы?

— Поглощён. Яблоневая роща приняла удар на себя, за ограду просочилось меньше десятой доли. Жилые кварталы не пострадали.

Вейл мрачно смотрел на догорающие круги под ногами.

Настоящий лагерь, неопровержимые улики, крупная победа, о которой завтра с упоением отчитаются в управе. И ровно в эту ночь, пока он со всеми элитными силами находился в двух часах пути от города, неизвестный без помех подошёл к девяти древним изваяниям.

Совпадение.

Корнелиус Вейл не верил в подобные совпадения с двадцати лет.

— Отряду — разворот! — скомандовал он. — Оцепить сквер, никого не впускать и не выпускать. Опросить всех, кто находился на улицах после полуночи. Проверить, от кого именно поступила наводка на этот лагерь, по всей цепочке до первого источника.

Он взлетел в седло.

— И найдите мне этого наглеца. Живым, если получится. Если не получится — я грустить о нём не буду.

* * *

Серое тряпьё я скинул в лодочной мастерской и к причалам вышел уже в своём привычном виде.

В обычную ночь дальний ангар гулко разносил любой шорох: капли из водостока, скрип балок, возню крыс.

Сегодня он был забит людьми под завязку. Их набилось столько, что лёд под подошвами сапог таял и стекал тёмными ручьями к водостоку. Фонари на балках отбрасывали на стены тени в два человеческих роста, а в полумраке белели полторы сотни лбов с одинаковой меткой.

Адриан Лирмонт ждал у входа с распечатанным конвертом в руке.

— Все, кого вы назвали, шеф, — негромко доложил он. — Ни один не отказался прийти. Остальные несут караул на постах, в точности по вашей росписи.

У дальней стены дремала Дина, а Рид сидел рядом и делал вид, что тоже дремлет.

Я подошёл к перевёрнутому ящику у стены и выложил на него три предмета:

обугленный черепок со спёкшимся грунтом;

лист складской описи с печатью алхимической мастерской;

медную бляху с гербом дома Клейн.

— Каталина выделила из грунта остатки состава и на третий день определила основу, — произнёс я. Говорил тихо, но в ангаре стояла такая мёртвая тишина, что каждое слово разносилось до дальних углов. — Основа редкая, по официальной описи её отпускают всего в двух мастерских города. Последние шесть дней наши люди вели наблюдение за возчиками. Один из них привёл к неприметному дому в третьем ярусе. В подвале нашли плавильный тигель с той же основой, а сам дом оформлен на доверенных лиц Клейнов. Родовую бляху они бросили там же.

Полторы сотни лиц повернулись ко мне.

— В суде я никому ничего предъявлять не стану: городской суд Клейнам приходится близкой роднёй. Скажу проще. Девять дней назад в доме моего управляющего выгорело всё дотла, кроме одного портрета. Внутри находился наш человек — Бертольд. Он чудом выбрался с тяжёлыми ожогами, а мог и вовсе остаться в огне.

Ангар замер.

— Я иду к Клейнам, — твёрдо сказал я. — Не запугивать. Не торговаться. Я иду лишить их возможности повторить подобное. Тот, кто пойдёт за мной, выступит против первого дома города, и завтра его метку будут выслеживать по всем ярусам. Тот, кто решит остаться, останется без малейших упрёков и последствий. Месячное жалованье получат даже те, кто уйдёт прямо сейчас. Ворота открыты. Я считаю до двадцати.

Я досчитал.

Ни один человек не сдвинулся с места.

Вместо этого по ангару пронёсся деловитый шорох. Люди молча затягивали ремни, снимали со стен багры и дубинки, кто-то вполголоса чертыхался, что забыл захватить вторую пару плотных перчаток. Артельные по въевшейся привычке проверяли узлы на снастях перед выходом.

О жемчужине я не обмолвился ни словом.

Грох!

Ворота ангара тяжело разъехались, и внутрь ворвался холодный речной воздух.

Впереди шёл я.

Справа ступал Рид в своей истинной форме: червлёно-бронзовая шерсть, холка выше моей груди, три хвоста шевелятся порознь, и каждый пульсирует собственной свирепой мощью. Слева мерно переваливалась Дина, по чьему панцирю струилась защитная рябь. Макушкой она доставала мне ровно до бедра, а перламутровый узор отражал свет фонарей.

Следом из ангара выходили бойцы Винтерскай. Полторы сотни меченых лбов и столько же тяжёлых теней на мокрых досках. Остальные оставались на ключевых точках: доки, ресторан, лаборатория Каталины. Семья Дайл этой ночью должна спать в полной безопасности.

А высоко над городом, там, где каменные ярусы смыкаются с отвесной скалой, кружили орлы. Без единого взмаха, широкими плавными дугами, и во главе стаи летел Визирь с двадцатиметровым размахом крыльев.

Дом Клейн уже спал.

Ничего. Сейчас разбудим…