Мистер Лаки ухватился за спинку своего стула и медленно приподнялся. Его руки дрожали от собственного веса, и он снова опустился на стул. Тем временем неуклюжее и громоздкое создание, которое называлось его сердцем, замерло, утонув в глубинах его груди.

Мистер Фисби коснулся пятна на руке кончиком языка, тщетно потер его и со вздохом взглянул на бесплодный результат своих усилий.

– Вы этого и ожидали – надеялись? – спросил он.

Мистер Лаки покачал головой. Сейчас он был слишком занят. Он мысленно усаживал переодетого Фисби на корабль, отправлявшийся в долгий круиз; он передавал его полиции, а потом навещал в тюрьме; он пристраивал его на ферме близ Якимы…

– Ваша настойчивость в отношении орудия навела меня на мысль, что помимо прочего, вы обнаружили и то, что в течение последних девяти лет я был вынужден полностью подчиняться Джастину. Быть его «орудием А».

– Но, Фисби, вы сами подали мне идею, что кто-то послужил орудием. Если бы не вы, я скорее всего, никогда бы не подумал об этом. Зачем же вы говорили об этом?

– Отчего люди рассказывают другим о своих бедах? Я не знаю. За мной всегда водился такой грешок. Возможно, я все еще наивен в своих надеждах получить помощь и утешение. Я был очень испуган. После того, как тем вечером Рода заговорила с нами, я пытался рассказать вам о своих отношениях с Джастином. Сегодня я вновь попытался начать разговор. Но вы вовсе не слушали. Пока не начали меня обвинять…

– Нет! – запротестовал мистер Лаки. – Нет, я вовсе не обвинял вас. Я не мог этого сделать, ведь я вовсе не думал о вас. Ни минуты не думал.

– Конечно, думали. Что вам оставалось? Если вы могли доказать, что Джастин взял револьвер из комнаты Боба и принудил кого-то выстрелить в Джералда, то кого вам было подозревать, кроме меня? Той ночью я был с Джастином как вне дома так и внутри него. Вы видели, как он ко мне относился …

– Постойте! Не уходите от темы. Кажется, вы не понимаете, в какое сложное положение вы меня поставили вашим признанием. Фисби, как вы до этого дошли? У вас были… как же это называется… смягчающие обстоятельства?

– Кажется, мы говорим о разных вещах. Давайте говорить прямо. Как я сделал что?

– Сделали это, – мистер Лаки облизнул губы и хрипло продолжил: – Как вы позволили Джастину использовать себя в качестве «орудия А»?

– Полагаю, вы знаете. Как я предупреждал, это длинная история. Началась она прозаично с того момента, когда в Орегоне я трижды чихнул. Романтическим моментом можно считать то, что это произошло в тот вечер, когда моя дочь Блайт вышла замуж за человека со Среднего Запада и отправилась с ним на медовый месяц в путешествие. Чихал, конечно, я. Это перешло в бронхиальную пневмонию, потерянную работу и хотя моя домовладелица и относилась ко мне со снисхождением, но не могла позволить себе живущего бесплатно жильца. Так что в утро моего семидесятилетия я сидел на скамейке в парке – на ней я провел предыдущую ночь. Подошла женщина, она села рядом со мной. Все, как с Муфточкой и пауком,[19] вот только я был очень голоден и не убежал. Хоть я и видел ее всего раз, но помню ее до отвращения хорошо. На ней была нитка бус из искусственного жемчуга – на ее шее он смотрелся нелепо. Она обратилась ко мне, упомянув, что она – мать. Вы замечали, что некоторые женщины считают, будто материнство оправдывает все? Возможно, я поздравил её с этим – я был ослаблен из-за вынужденного поста. Как бы то ни было, разговор перешел на то, что она голодна, и у нее нет ни гроша в кармане. Учитывая собственный опыт, я предложил ей заложить жемчужные бусы. Она косо взглянула на свои бусы (ее подбородки утроились от этого маневра) и заявила: она скорее заложит собственное сердце, чем расстанется с жемчугом.

– Давайте покороче, – предложил мистер Лаки.

– Да. Она предъявила мне расшитую бисером сумочку – никаких сентиментальных чувств к подобному предмету быть не может. Также она изобразила робость и отвращение к ломбардам. Было предложено, что сумочку заложу я, а после мы позавтракаем. Завтрак! Нет никаких сомнений: во времена Исава хлеб и чечевичная похлебка были как тосты с маслом в наши дни.[20] Итак, меня, конечно, бросили в тюрьму…

– Вас? В тюрьму?

– Сумочка была украдена за два дня до того – во время дорожного ограбления. Сама по себе она ценности не представляла. Но в ней были три бриллианта, платиновые кольца, сапфировый браслет, золотая косметичка и несколько сотен долларов. То, что дамы берут с собой в поездку. Причем леди и джентльмен, которых ограбили, были важными пташками.

– Вы что, не могли выдать им ту женщину из парка? Которая мать и все такое?

– Ох, конечно же нет! Я говорил, говорил и говорил о ней. Но в их руках был я. И я отлично подходил к роли арестованного. Методы полиции… на днях я уже говорил о них.

– Но если та женщина из парка получила деньги, украшения и все остальное, то почему она оказалась там – голодной и так далее?

– Да не было у нее ничего из содержимого сумочки. Либо она нашла ее там, где ее выбросил вор, либо ей кто-то подарил сумочку.

– Тогда она была совершенно невинна.

– В этом смысле да. Но она знала, что делает. Она была осторожна. Ждала у ломбарда и наблюдала через окно. И когда оценщик велел мне подождать, а сам взял сумочку и прошел в подсобное помещение, она исчезла; я же знал ее совсем мало и не стал разыскивать ее, оставшись, чтобы познакомиться с полицейским. С тех пор они мне совсем не нравятся.

Мистер Лаки сочувственно поцокал языком:

– Полагаю, с этого момента вы начали опускаться?

– Опускаться? Нет. Не вполне. В тюрьме я читал Уордсворта, Мильтона, Библию. Я чрезвычайно начитан. Да будут благословлены библиотеки…

– Продолжим, – одернул его мистер Лаки. – Продолжим.

– На чем я остановился?

– На библиотеке – насколько я понял, тюремной.

– Два года и восемь месяцев. На все это время нужно было устроить, чтобы кто-то получал письма от Блайт и пересылал их мне, а потом отправлял ей мои ответы.

– Она не знала о вашем… несчастье?

– Не знала. Это бы её расстроило, даже если бы она была способна сохранить это в секрете. А если бы она проговорилась (а она могла), это разрушило бы ее семейную жизнь. Стоит ли мне описывать ее мужа и его семью? Восемнадцать человек родни… Нет? Ну, может, позднее. О письмах. Мне могли помочь несколько человек, но я был с ними знаком. Джастина я не знал, то есть я не видел его с тех пор, когда он был мальчишкой. Он был сыном моего брата. Я нашел его адрес в справочнике и написал ему. И он с готовностью согласился помочь с письмами. В то время он был женат на Коре. Время от времени она писала мне, присылая всякие мелочи. Она была хорошей девушкой; слишком хорошей для Джастина. Между нами завязалась дружба. Выйдя из тюрьмы, я отправился в Сан-Франциско. Джастин прислал мне билет. В чем дело?

– Ни в чем, – ответил мистер Лаки и вздрогнул еще раз.

– Джастин помог мне устроиться сторожем в одном из доков. Они с Корой жили на другом берегу залива. А я – здесь, в городе, так что виделись мы не часто. Я прожил здесь с полгода, когда Джастин пришел ко мне с просьбой выполнить для него ещё одно неприятное задание. Я уже дважды это делал, и подумал, что той благодарности, которую я испытывал по отношению к Джастину, недостаточно для третьего раза. Я заупрямился. Совсем немного, самую малость. Но Джастин заявил: если я не выполню его задание, он сообщит мужу Блайт и его семье, что я – бывший заключенный, а сама Блайт – незаконнорожденная. Может показаться, что одно не лучше другого, но, как ни странно, это не так. Поскольку вы не захотели выслушать описание этой семьи, вы и представить себе не можете, что значили бы для Блайт подобные разоблачения. К тому же она ждала ребенка. Я выполнил задание Джастина. И с тех пор я выполнял все, что бы он мне ни велел. На следующее лето Джастин развелся с Корой. Ему удалось удержать за собой опеку над Виктором – из жалкой злобы, не более. Он никогда не беспокоился о ребенке; у него было не на кого оставить его, и он был беден. Мне пришлось оставить свою работу вместе с самостоятельной жизнью – я переехал в квартиру, чтобы нянчиться с Виктором. Мне было предоставлено питание и комната, но никакой зарплаты. Тем летом клиент Джастина расплатился с ним остатками нераспроданной продукции: отбивной говядиной, черствыми крекерами и консервированной вишней. Так что мы три месяца прожили на этой диете, и Виктор совсем захирел. А я тосковал по тому, как легко и спокойно было в тюрьме. Со временем материальное положение Джастина улучшилось, и условия жизни становились терпимее; но вот его тирания усилилась. У него появилось больше времени, которое он стал уделять развитию садистских наклонностей. Однажды, при гостях, он устроил целую церемонию, в течение которой он установил на дверях засовы. Просто чтобы помучить меня. Мистер Лаки, пока Джастин не умер, я полагал, что хочу его смерти больше всего в этой жизни или даже в следующей. Бессонными ночами я представлял себе мир без Джастина, мир, в котором Блайт и ее семья были бы в безопасности. Но общеизвестно, что несбыточные желания, даже самые страстные, в конце концов проходят, а их исполнение приводит к открытию: главное проклятие старости в том, что привычки настолько въедаются в нас, что без них уже никуда. Так что я говорил правду, когда заявлял, что отдал бы свою руку, лишь бы Джастин снова был жив. Также я совершенно искренне признаю: тоска по нему и по его немногим хорошим качествам сильнее моей ненависти к его угрозам и тирании. – Мистер Фисби сжал рукой дрожавшую нижнюю губу и отвернулся. – Я совсем одинок.

За свою жизнь мистер Лаки проходил через периоды стрессов и различных эмоций. Радость, печаль, сострадание, торжество или злость вызывали у него соответствующие слова и реакции: смех, слезы, отвращение. Но он никогда не имел дел со смесью эмоций от подобного смятения; и он не знал, как с ними справиться. Он сидел нахмурившись и смотрел на ерзающего на стуле старичка, которого он считал убийцей. Молчание нарушила муха, влетевшая в окно и бившаяся в углу оконной рамы. Мистер Лаки прочистил горло, втянул шею в воротник и подытожил:

– Фисби, – произнес он и умолк, прислушиваясь к своему голосу и надеясь, что последующие его слова прозвучат как должно: – Фисби, вы были неосмотрительны.