Шестидесятипятилетний мистер Бизалил Лаки, круглый и розовый, как поросенок, вышел на крыльцо дома Декстеров через широкий колониальный дверной проем и осмотрел небо. Во внешности мистера Лаки проявлялась самодовольная безмятежность – такая обычно сопутствует успеху. В небе же о существовании солнца говорило лишь крохотное пятнышко просвета меж туч. Лаки взглянул вниз, на город. Сан-Франциско был окутан сероватым туманом апрельского утра; на мгновение мистера Лаки охватила тоска по дому, и он сунул пухлые руки в карманы брюк, вздохнув от жалости к себе.

Небольшой, но энергичный ветерок деловито разогнал туман и окатил его влажным запахом лилий, заставив перевести взгляд с окутанных туманом далей на зеленую траву лужаек, аккуратные дорожки между ними, цветущие клумбы и на увитое лилиями бунгало Джастина Вирнега цвета герани.

– Уродство, – пробормотал мистер Лаки. Если бы в его родной Якиме[1] кто-нибудь окрасил свой дом красной краской, это наверняка вызвало бы разговоры. Только представьте себе человека, который захотел бы жить и умереть в аляповато-красном доме. А здесь всего несколько месяцев назад умер человек. Говорят, ужасный случай. Мистер Тедлоу, или как там его, крепкий и здоровый, как-то вечером лег спать, а на утро был найден мертвым. После него остались жена и маленькая дочь. А вот денег не осталось. За дом ценой в десять тысяч долларов он успел заплатить только несколько сотен, а на черный день никаких запасов не было. Жена и дочь в то время отсутствовали – навещали родственников в Портленде. Тедлоу оставался в доме один. Просто умер во сне. Мистер Лаки нетерпеливо дернул головой. Бывает и хуже, но свои дела нужно держать в порядке.

Если он, Б. Лаки (Б. Лаки, бакалейщик с доходом пять тысяч в год, хотя до того, как он продал свое дело сети магазинов, получал жалкие центы) умрет этой ночью, то его жена, Фелисия, будет обеспечена. Круглые сто тысяч только по страховке жизни, а ведь еще есть его яблочное дело. Зеленые сады, покрытые белым и розовым цветением; сады, ветви которых изгибаются под тяжестью спелых плодов; сады, тень которых пронизана солнечным светом. Да, черт побери, если они с мамулей когда-нибудь вернутся домой, он надеется, что у них хватит ума остаться там. «Культура», – прорычал мистер Лаки, сплюнув и стыдливо попытавшись стереть плевок носком ботинка.

Из-за угла красного бунгало появился пожилой джентльмен небольшого роста; он выглядел аккуратным и подтянутым, если не считать того, что на голове он нес большую жестяную бадью. Конечно, вовсе не так, как индийские девушки носят кувшины, балансируя; он придерживал ее руками, и его плечи и походка раскачивались. Это придавало ему характер. Казалось бы, любой другой пожилой джентльмен, но только не мистер Тимоти Фисби, придумал бы иной, менее заметный и менее интересный способ перенести бадью. Ее можно было тащить, катить, толкать; но мистер Фисби водрузил ее на голову подобно тому, как тамбурмажор несёт свой кивер. Он быстро и проворно продвигался вперед. Было слышно, как за ним идет оркестр. Толпа радостно аплодировала; развевались флаги; но вот… дирижерская палочка сбилась, завертелась и упала оземь. Оркестр умолк. Флаги безвольно поникли. Толпа рассеялась. Почувствовав присутствие публики, мистер Фисби превратился в нелепого старика с бадьёй на голове.

Мистер Лаки спустился с крыльца на лужайку и тут же сердечно обратился к мистеру Фисби:

– Итак, сосед, ищите уединения для принятия утренней ванны?

Как он и надеялся, его фраза разрядила обстановку. Конечно, она была невероятно забавной. Мистер Фисби рассмеялся, и в унисон его хихиканью затряслись и худенький животик, и бадья на голове. Внезапно он пришел в себя. Его подбородок поднялся; взгляд устремился вперед, к некой высокой и определенной цели. Он возобновил свое шествие, но теперь он двигался твердо и решительно. Возможно, как крестоносец? Вряд ли. У него был высокомерный вид. А крестоносцы, как полагал мистер Лаки, не были высокомерными.

В дюжине шагов от своего зрителя мистер Фисби остановился и низко поклонился, приложив левую руку к правому плечу. Поклонился еще раз, теперь приложив правую руку к левому плечу, и его поклон свалил бадью на землю вверх дном.

Мистер Фисби взобрался на нее. С деланой застенчивостью пригладил воображаемые роскошные усы; элегантно поправил несуществующий монокль; вынул пачку бумаг и аккуратно положил их на стол возле себя.

– Леди и джентльмены, меня попросили обратиться к вам насчет вопроса культуры. Как вы знаете, сейчас «культура» является совершенно относительным понятием. Я имею в виду, что человек, жаждущий культуры, мог бы посетить родственников, дабы обрести ее. Поскольку (и это было моим тезисом многие годы) человек, который сознательно и добровольно навещает родственников, заслуживает и достоин всего, в том числе и культуры.

«Прирожденный клоун», – подумал мистер Лаки с некоторым интересом. Б. Лаки любил посмеяться так же, как и любой другой человек. Тем не менее, поскольку Фисби прекрасно знал, что данная тема сейчас была болезненной, он мог бы поговорить о чем-нибудь другом.

Садовый шланг длинной черной змеей тянулся по траве, оканчиваясь слишком близко к коричневым туфлям мистера Лаки. Безобидный и невинный, он предлагал мистеру Лаки слишком сильное искушение. Не самое изысканное, но в лучших традициях.

Не то, чтобы он мог направить всю силу потока на старину Фисби, говорил себе мистер Лаки. Но он мог бы просто попугать его, плеснув из шланга на основание бадьи и немного поплескав водой вокруг. Он понимал, что им овладело желание воспользоваться шлангом: услышать шорох капель, бьющих в жестяную поверхность кадки; видеть, как они рассекают воздух и рассеиваются.

На мгновение он задумался о том, стоит ли идти к крану с шлангом в руках. Казалось, что лучше оставить его на месте и небрежно прогуляться, дойти до крана, включить воду и надеяться, что Фисби не заметит, что из шланга пошла вода (тот ведь прикрыт травой). А он, Лаки, успеет быстро вернуться, схватить шланг и прицелиться.

– Что же касается высоколобых, – продолжал разглагольствовать мистер Фисби, – то они делятся на два вида: настоящих и притворных. Но это не должно вас беспокоить. Существует тест, причем безошибочный. Едва встретив подозреваемого, сделайте вид постового полицейского и строго спросите у него, является ли он картофелем. Если он в ответ проявит раздражение, и опровергнет обвинение, то можете быть уверены: он – самозванец, не имеющий никакого отношения к культуре. А если же он, напротив, скромно согласится… О, нет! – выкрикнул мистер Фисби, спрыгивая с кадки и приземляясь на колени. Он резко дернулся и поймал наконечник шланга как раз в тот момент, когда напор воды стал ослабевать и прекратился.

– Включите снова, – попросил мистер Фисби.

Разочарованный мистер Лаки снова повернул кран. «Если этот болван хочет окатить его водой, то пусть попытается», подумал он. В худшем случае он может согнуть шланг, чтобы перекрыть подачу воды. Ему бы этого не хотелось, ведь так можно повредить шланг, а это был самый длинный шланг, который он когда-либо видел – его можно было бы протянуть до гаража и обратно. Таковы они, калифорнийцы: что хорошо, то станет еще лучше, если его удвоить.

– Хватит? – спросил он у мистера Фисби, который после трех угрожающих жестов выровнял бадью и наполнял ее водой.

Хихиканье мистера Фисби радостно звенело в такт шороху капель.

– Дайте мне ее, – попросил мистер Лаки.

– Погодите минутку, я хочу…

– Какого черта вы двое делаете с водой в такую рань?

Оба старика виновато вздрогнули и обернулись к Джастину Вирнегу, выглядывающему из открытого окна бунгало. На пижаму тот набросил халат, было видно, что он едва проснулся.

Мистер Лаки тягостно размышлял. Джастин Вирнег не сказал: «Что это вы, два старых дурака, делаете?», – но явно имел это в виду, подкрепив оскорбление неприкрытым и широким зевком.

Мистер Фисби представил волнующееся море. «Все по шлюпкам! У бури не бывает любимчиков!». Поток воды бил ввысь, и капли разлетались далеко от окна.

– Прекратите! – приказал Джастин Вирнег. – Уходите с вашей бадьей куда-нибудь подальше! И вообще, что это вы тут делаете?

– Я собираюсь утопить выводок щенков, – пояснил мистер Фисби. – Сейчас подходящее время избавиться от них, так как Саллиэнн и Виктор как раз ушли.

– Ясно. Вот только я как раз вчера вечером объяснял тебе, что эти щенки будут отданы Виктору.

– Это ведь жалкие дворняги.

– Возможно. Но топить их нельзя.

Слушая этот диалог, мистер Лаки понял, что ему нужно пересмотреть мнение о мистере Фисби и мистере Вирнеге. То, что они говорили, не согласовывалось с его представлениями о них. Ранее он считал что Джастин Вирнег должен был быть врагом животных, а Тимоти Фисби – их защитником.

– Запомните это раз и навсегда, дядя Тим, – Вирнег явно проснулся, решил мистер Лаки, и ему стало стыдно за вспышку гнева перед сравнительно незнакомым человеком. – Оставьте этих щенков в покое. Возможно, позже мы и избавимся от некоторых из них, но это решит Виктор. Может, мы сможем раздать оставшихся.

– Только не этих дворняжек, – пробормотал мистер Фисби и направил струю воды на лилии под окном. Напор оказался слишком сильным; он повредил цветы на тонких стеблях и помял листья.

– Пошли, – сказал мистер Лаки, вынимая шланг из дрожащих рук мистера Фисби и бросая его на траву. – Выключим воду и…

– Да, – согласился мистер Фисби, – пойдем к вам домой и немного поговорим.

Мистер Лаки ничего не ответил. Он пытался развеять неприятное впечатление от того, что ему придется вести мистера Фисби за руку, словно ребенка, которого несправедливо отругали.