Елена Владимировна Вержбловская умерла в начале августа 2000 года, прожив почти целый век. В последние годы она полностью ослепла. За ней трогательно и верно ухаживали сёстры-монахини. Она тоже была монахиней, и имя её иноческое было — Досифея, что означает — данная Богом.

Её голос, спокойный и ясный, трепетно, как птица, звенел в телефонной трубке. Она вся была — деликатность, погружённость в собеседника, самоотрешенность. Она умела дружить.

Её духовный опыт, её «откровенные рассказы странника» шокировали новизной — как шокирует первый в жизни аэроперелет.

Она умела слушать — не перебивая, вникая в суть, не осуждая, понимая абсолютно всё. Потому и тянулись к ней священники и миряне — ощущая сердцем близость Неба к этим небесно-голубым, уже невидящим глазам.

Десять, двадцать лет назад мы пересказывали друг другу её невыдуманные истории, ходившие в самиздате. Как она, девочка из еврейской интеллигентской семьи, сама себя покрестила. Как следователь, избивавший её на Лубянке, вдруг стал причёсывать гребёнкой её слипшиеся от крови волосы... Мистический кружок самых страшных советских лет. Её возлюбленный — Близнец, погибший в сталинских лагерях. Свёртываемость времени и пространства, которую Елена испытала на себе как мистический и вместе с тем житейский факт. Таинственная связь с умершими и их ужасающе-жертвенная помощь нам, посыпаемая из иных, потусторонних слоёв бытия...

Вёе это завораживало и потрясало — как и безупречная, до наивности прозрачная, отчаянная прямота Елены, простодушная добросовестность духовидца, кем, несомненно, она была.

Её вера, неяркая и трезвая, являлась тем более достоверной. Потому что человек с таким духовным опытом, заглянувший в такие бездны — и с таким зарядом сомнения, такой дерзновенно честный и бесстрашный человек — был свидетелем мощным и убедительным.

Меня потрясло её частное письмо, ставшее частью самиздатской литературы, — смиренное размышление о богоизбранности еврейского народа и тяжёлой, страшной цене, которую за это надо заплатить. Потрясло настолько, что, с разрешения Елены Владимировны, я включил его в свой роман «Вожделенное отечество» (эта глава книги называется «На крёстном пути (частное письмо)», и я хотел бы, чтобы авторство Елены Вержбловской, бывшее нашей с нею тайной, стало теперь известным).

Беззащитная, неловкая, не очень счастливая на своём обыденном жизненном пути (чему свидетельство — её стихи), инокиня Досифея служила опорой и поддержкой мне и многим — душа живая, бессмертная, прозревавшая вечную радость и свет, дававшая утешение и надежду.

Её очень недостаёт. В бытии пробита брешь — окно в инобытие.