Наша связь с умершими… с близкими, любимыми, друзьями и родными… Мне кажется, что нет человека, будь он самый убеждённый атеист, который не задумывался бы: а что там?.. Неужели всё — умер и нет человека, как будто и не было его?! И как бы в компенсацию решительного отрицания загробной жизни провозглашаются утверждения: «Человек умер, но дело его живёт»; погибший пограничник как бы невидимо продолжает стоять в рядах, и его имя произносится наряду с именами живых; к могиле неизвестного солдата приходят осиротевшие близкие, не знающие, где погибли их родные и друзья, приносят цветы и своё горе, чтобы как-то, всё-таки, почувствовать своих умерших и т. д. Всё это всем известно, и пишу я об этом потому, что думаю, что должна передать своё личное общение, свою связь с умершими, очень ясную и реальную. Эта связь поддерживала меня, влияла на меня и изменяла мою жизнь.

Я очень любила свою мать. Нас, детей у неё было только двое — я и мой брат, старше меня на два с половиной года. Мама нас горячо любила, но брат внутренне был ближе, роднее и я, конечно, ревновала. Маму я любила больше всех на свете. И сейчас, оглядываясь на свою прожитую жизнь, могу подтвердить, что больше всего на свете я любила маму.

Мы выросли, мама осталась жить с братом и его семьёй, меня же жизнь увела далеко, совсем по другому пути.

Как-то раз мама задумчиво спросила меня: «А ты в самом деле думаешь, что там что-то есть?» — «Конечно, — сказала я, — вот умрёшь, и сама увидишь!» — «А когда я умру, ты будешь приходить ко мне на могилу?» — «Нет, никогда! Но не будет дня в моей жизни, когда я не буду вспоминать о тебе!»

Мои слова оказались пророческими. Даже если бы захотела, я бы не смогла прийти к маме на могилу. Кладбище, где она похоронена, уже давно уничтожено.

Мама всегда утверждала, что Бога нет. Но у неё была какая-то связь со своим покойным отцом (моим дедушкой). Она особенно была близка с ним при его жизни, ближе, чем со своей матерью. Бывало, в трудное, голодное время девятнадцатого года, когда было особенно тяжело и, казалось безнадёжно, она утром просыпалась радостная и говорила: «Все уладится! Я видела во сне папу, и он сказал мне: “Не беспокойся, Анночка, всё будет хорошо!”» И действительно, всё улаживалось: неожиданно мы получили посылку ARA (с продуктами) или вдруг ордер на обувь, совершенно необходимую нам. Дедушка помогал…

Незадолго до маминой смерти, месяца за два, я увидела во сне дедушку и маму. Мама в то время была в больнице. Дедушка был немного не такой, как при жизни. Его седые волосы были длинными и очень белыми, и очень большая борода. При жизни он коротко стригся и носил небольшую бородку. На нём была яркая синяя одежда. Он взял маму за руку и стал быстро удаляться вместе с ней. Я бросилась вдогонку с криком: «Дедушка, не уводи маму! Зачем уводишь маму?!» И от своего крика я проснулась. Несколько дней у меня было тревожное чувство, но я успокаивала себя — «ведь это только сон». Но, к моему горю, это был не только сон. Вскоре мама умерла.

Мама умирала у меня на руках. Склонившись, я обнимала, поддерживала её и не могла поверить, что она умирает. А у неё уже начиналась агония. Она беспокойно металась по кровати и всё время твердила: «Леночка, мы теперь всегда будем жить вместе, никогда не расстанемся». — «Да, да, мама, никогда больше не расстанемся», — отвечали я; я не могла допустить, что она умирает. Я только накануне привезла её домой с колоссальными трудностями и так надеялась… Мама затихла, говорила всё тише, всё невнятней: «Мы никогда не расстанемся… только не отдавай меня…» Наверное, она хотела сказать — обратно в больницу… но уже нельзя было разобрать её слов. Внезапно она поднялась, села протянув руки, лицо её просветлело, стало совсем молодым и красивым, глаза были полны радостного и ликующего изумления. «Ах, — сказала она счастливым голосом, — ах», — и протянула руки к кому-то невидимому. Это длилось несколько секунд, затем она откинулась назад на подушку и несколько раз вздохнула всё тише и тише, закрыв глаза. Это был конец. Светлое, радостное выражение оставалось ещё часа 2–3, лицо было совсем молодое, прекрасное, преображённое. Затем через несколько часов всё исчезло. В комнате на постели лежал труп. Мама ушла. Больше я не входила в ту комнату, мамы там не было.

Все хлопоты — оформление, покупка гроба, кладбище, могила… всё это взял на себя мамин двоюродный брат. Я же была вся погружена в горе, которое было тем сильнее, потому что было совсем неожиданным. Я страшно тосковала. В то время я уже ушла от своего первого мужа и жила вдвоём со своей подругой. Ведь я так надеялась, что мама будет жить, и мы, наконец, будем по-настоящему вместе. Я всё время вспоминала свою жизнь в связи со всеми огорчениями, которые я доставляла маме, с болью я думала обо всех проявлениях невнимания и грубости, которые исходили от меня. И мамин страх перед моей верой в Бога, её сопротивление и, наконец, её просьбы, чтобы я не крестилась. Я ей обещала, что не крещусь, буду верить в Христа тайно. Тем более, подумала я тогда, что сама себя окрестила в детстве, но никогда никому не говорила. Ведь это не может не иметь значения! Я никогда не забуду той пасхальной ночи, когда я совершила своё «самокрещение», и то, что я почувствовала тогда. Теперь, подумала я, мама сама всё видит, а я свободна от своего обещания.

Вскоре после похорон мне приснился сон. Мама пришла ко мне, я очень обрадовалась. Мы сидели рядом и беседовали обо всём, обо всём на свете. Затем она собралась уходить, а я удерживала её, не хотела расставаться. «Мне пора, — сказала мама, улыбаясь своей обаятельной, светлой улыбкой, — не плачь, я буду приходить…» Я проснулась радостная и счастливая — сон был ярок как действительность. И мама стала приходить почти каждую ночь. Я ждала вечера как свиданья. Но удивительно, облик её с каждым разом несколько изменялся. Вначале она была такой же больной и постаревшей, как в свои последние дни жизни — болезнь очень изменила её. Но с каждым разом она делалась всё моложе, всё красивее. И вот, наступила ночь, когда она пришла совсем молодая, как на фотографии, где она снята 18-ти лет. На ней была белая одежда, через плечо перекинута длинная, густая коса. Казалось, она вся была озарена светом, который освещал её как бы изнутри, и всё около неё было светло. Я, как всегда, бросилась к ней с радостью, стала рассказывать обо всех своих делах. Вдруг мама сказала: «Леночка, я пришла к тебе в последний раз, больше я не буду приходить». — «Как, — воскликнула я, — почему?.. Нет, нет, приходи! Ведь это такая радость, такая поддержка для меня!» — «Нет, — сказала мама, качая головой, — нельзя, мне больше нельзя…» Я заплакала. — «Не надо плакать, — сказала мама, — сядем за стол, поедим. Покорми меня». Я, было, собрала что-то; помню — совсем простое — картошка, хлеб, чай. И мы сидели так уютно и беседовали, как в былое время, когда мы ещё не расставались, ещё жили все вместе. Так было хорошо… «Мама, — сказала я, — а ты у всех побывала? У всех наших умерших родных?» — «Да, — ответила она, — я побывала у всех, только у дедушки не была». — «Как! — удивилась я, — ты же его больше всех любила?!». — «Нельзя, — сказала мама, — он далеко, далеко, мне до него не достать». Тут я опять стала просить маму приходить. «Я не могу без тебя, — твердила я, — для меня такое утешение, когда ты приходишь, если бы ты только знала!» — «Нет, — твёрдо и даже с оттенком досады сказала мама, — как ты не понимаешь?! Я же мёртвая была, а теперь опять живая!» И в этот момент я проснулась вся в слезах.

Больше она мне не снилась. Как я ни старалась к вечеру особенно сильно думать о ней, призывать её — нет, больше она не приходила. «Хоть бы во сне когда-нибудь приснилась», — думала я. Мои свиданья с мамой я не считала простым сновидением, настолько они были реальны.

Время шло, я вышла второй раз замуж. Внимательно и осторожно мы с мужем строили здание нашей совместной жизни, и оно было прекрасно. И тут с нами случилась беда. Мы с мужем, как и многие, многие в 1937 году были репрессированы, разлучены и заключены в концлагеря. Его — под Рыбинск, сроком на 10, меня же увезли в тайгу на Дальний Восток с приговором на 8 лет. Я работала машинисткой в какой-то «спецзоне». Нас усиленно охраняли, как опасных преступников. Зона была окружена колючей проволокой, стояли вышки с часовыми. Вдоль проволочной ограды бегали овчарки. Нас было всего 70 мужчин и 13 женщин. Все мы, или почти все, были растеряны, оглушены происшедшим. Для меня разлука с мужем, который был моим самым близким другом, была страшна. Однажды наступил день, когда я совсем пала духом. Я заболела, поднялась высокая температура, и меня освободили от работы. Я лежала одна в бараке и с грустью думала, что всё кончено, я так здесь и умру, умру некрещёная. И никогда уже больше не услышу музыку, не услышу звуки рояля, к которым я привыкла с детства. Настроение было совсем безнадёжное. Я плакала. А ночью, в первый раз после большого перерыва, мне приснилась мама. Она взяла меня за руку и со словами: «Ну, хорошо, пойдём, пойдём» — привела меня в большую квадратную комнату без окон, освещение — как в сумерках. В комнате ничего не было, кроме концертного рояля с поднятой крышкой и табурета. Всё в полутёмных тонах и мама была в какой-то тёмной одежде. Она улыбнулась мне ласково, ласково, — только мать умеет так улыбаться своим детям, — села за рояль и заиграла (при жизни она очень хорошо играла). Трудно выразить словами то, что я услышала. Она играла самое моё любимое, всё, что я слышала с раннего детства и позднее, за всю свою жизнь. Мелодии были как будто и знакомые, но в них была невыразимая красота, которую я раньше не слыхала. И эта красота, наполняя всю комнату, как бы переливалась, входила в меня. Я проснулась совершенно здоровая, радостная, и внутри долго ещё звучала эта чудесная музыка.

И вскоре опять ко мне пришла мама. В этот раз я даже во сне подумала, что это не сон. Она была в светлом платье, лицо задумчивое и строгое, а глаза — сияющие, ласковые, прекрасные мамины глаза!..

«Леночка, — сказала она, — ты скоро пойдёшь на свободу». — «Что ты, мама, — с некоторой досадой ответила я, — что ты, не знаешь, что ли? Ведь Игорю (моему мужу) дали 10 лет, мне — восемь. Какая уж теперь может быть для нас свобода!»

«Нет, — возразила мама, покачав головой, — нет, ты скоро пойдёшь на свободу, но помни, я… — тут она на мгновение замолчала, как бы подбирая слова, — помни… — она подняла руку, — я… пять лет буду за тебя отбывать…»

Я сразу проснулась, как от толчка. Глубокая ночь, тишина. В нашем бараке все спят. Тишина, но тишина необычная, плотная. И отчётливая уверенность, что мама действительно, реально только что была здесь. Дня два я прожила какая-то притихшая. Всё думала: «Что-то должно случиться…» А через несколько дней меня вызвали к начальнику, и там мне было объявлено, что пришло распоряжение из Москвы — немедленно освободить по постановлению Тройки, пересмотревшей моё «дело» заочно. И уже через несколько дней я ехала в поезде освобождённая, ехала обратно, но к своей прежней жизни я не вернулась никогда. Вскоре началась война. Мой муж так и погиб в заключении, в лагере, а моя жизнь пошла по такому пути, по которому я никогда не предполагала идти.

За много лет я ещё только один раз увидела маму во сне. Она показалась мне в ярком свете и очень далеко, но около неё было так хорошо, так невыразимо спокойно, что я крикнула: «Мама! Хочу к тебе». Она молча улыбнулась мне, и я проснулась с твёрдой уверенностью, что ей хорошо и что мы обязательно встретимся.

В моей жизни после возвращения было немало очень трудных периодов. Два раза в особенно трудное для меня и, как мне казалось, совершенно безнадёжное, безвыходное время, я очень чётко чувствовала рядом с собой мамино присутствие. Это было наяву, днём. Я не видела её, но как бы осязала, даже слышала её шаги. Она была рядом, всё время рядом, бок-о-бок, как двойник. Я шла — и она шла; я садилась — и она садилась. Она сливалась со мной. Это было настолько реально, что я протягивала свои руки и смотрела на них, чтобы убедиться, что это действительно мои руки, а не мамины, потому что она тоже протягивала свои руки вместе с моими. «Значит мне так трудно, что мама знает — мне одной не справиться! Или, может быть, ещё труднее будет, кто же поможет, кроме неё?» — так думала я. И я за все годы моей долгой жизни никогда не забывала мамины слова: «Помни, я… пять лет буду за тебя отбывать!» И всегда, когда я решалась на что-то трудное, мучительное для природной сущности моего «я», я говорила — это за тебя, для тебя, мама, за эти «пять лет», которые ты несёшь за меня там, в невидимом мире…

Брат… Я видела его только один раз во сне через несколько дней после его смерти. Он был в одежде, очень похожей на одежду моего мужа (Близнеца), каким я видела его после его смерти, — в серовато-голубоватой. И так же, как и Близнец, он держался несколько наклонно к земле, не касаясь ногами, как бы в состоянии невесомости. Мы хотели приблизиться друг к другу и не могли. Какая-то невидимая сила относила его от меня. «Не уходи от меня, не уходи», — просил он. «Но это ты уходишь от меня, а не я», — закричала я и проснулась. Было очень тяжело на душе.