Охотничьи псы с веселым оглушительным лаем рассыпались по осеннему лесу. Легавые всех мастей, английские и ирландские сеттеры, кокер-спаниели, курцхаары и ретриверы бросились впереди своих хозяев, предвкушая будущую охоту. Помещики, хорошо погулявшие накануне, с ленцой выбрели из поместья самого богатого и гостеприимного хозяина округи и теперь с ружьями и сумками устремились за своими псами. А за помещиками шла и прислуга, увешанная запасными ружьями, призванная собрать убитую дичь, устроить охотничий бивуак и сочинить обед или ужин на свежем воздухе. Кто его знает, как надолго загуляют господа? Всюду были леса, полные зверья, и конечно, озера, заросшие камышами, в которых плавали тысячи уток и так и дождались, как им поймать на взлете жирными тушками побольше охотничьей дроби. И вот уже скоро послышались первые хлопки выстрелов, разрозненная канонада нарастала и уходила все дальше от поместья.

И только один охотник поотстал от своих товарищей. Его преданный умный пес по кличке Джек, белый с рыжими пятнами сеттер, и хотел бы рвануть за остальными, да все крутился у ног хозяина, места себе не находил, как будто говоря: «Поторопимся, батюшка! Чего застрял? О чем думку думаешь? Ты же на охоте, а не на печи лежишь!» Но помещик с закрученными седыми усами и не замечал четвероногого друга, не слышал всех его собачьих жалоб. Рдяным и желтым ковром была усыпана сырая земля. Под ногами охотника ломались и потрескивали ветки, пахло грибами и близкой водой с привкусом тины. А каких нынче карасей таскали крестьяне в усадьбу мешками из местных озер – по полкилограмма! Почистить их, извалять в муке и бросить на шипящую сковородку. А потом под густой сметанный соус. Тут и осетра не надо – вкуснотища!

В кафтане, картузе и сапогах, с патронташем крест-накрест, друг и сосед хозяина усадьбы неторопливо шел в сторону леса. Был он задумчив и невесел, впрочем, как всегда. Не то чтобы он был озадачен грустью, заботами какими, а просто пребывал весь в себе, как и последние двадцать лет, стоило ему уйти со службы и осесть в имении. Такое случается с людьми, пережившими когда-то большое событие, опалившее сердце.

Бывало, говаривал ему хозяин этого самого поместья, закадычный друг: «Ты бы вылез из своей раковины, что ли, Аполлоша? Из берлоги своей. Хоть бы морду лица показал». – «Смотри, вот моя морда лица, – со скупой улыбкой отвечал пожилой помещик. – Чем не нравится?» Вздыхал только в ответ закадычный друг и разливал крепкую настойку, которую искусно и в больших количествах готовила его кузина-приживалка, бесприданница и старая дева.

Звали помещика Аполлон Аполлонович Светозаров. Его уважали – царскосельский выпускник, дослужился в ранние лета аж до статского советника, считай, до полковника. «К нынешним временам мог бы действительным тайным стать!» – говорили о нем. Но еще тогда как будто сломалось что-то внутри матерого ревизора, а ведь губернатором хотели сделать, и после одной инспекции взял он да и ушел с гражданской службы в частную жизнь. И никогда и никому не рассказывал, что же такое приключилось с ним, но догадывались люди, что дело было, как это случается часто, в женщине.

А таил в себе Аполлон Аполлонович многое. И выговориться ему было надо. Он написал целую книгу о том, что с ним приключилось однажды. Один экземпляр оставил себе, а второй отвез той самой тетушке, что была ему седьмая вода на киселе, но почему-то принимала в его жизни самое непосредственное участие. Только все время странствовала и почти никогда не бывала дома. У нее был престранный дом на Васильевском острове, немецкий, с омерзительной горгульей на фасаде, над окном. Вот и в тот раз, когда он привез рукопись, ее дома не оказалось, но он передал книгу дворецкому, следившему за домом, а годом позже получил и рецензию тетушки, перехватившей рукопись где-то в дороге. Письмо пришло из Лондона, там были такие строки: «Милый мой Аполлон! С каким удовольствием я прочитала твою книгу, с какой печалью я прошла с тобой всеми тропами твоей любви, как испереживалась за тебя, друг мой, и скажу тебе: твоя книга останется навсегда в моем сердце!» Вот практически и все. Они так и не увиделись с ней. Ни разу в жизни! Да была ли она на самом деле, его тетушка? Неуловимая благодетельница всегда пролетала где-то рядом, но ему доставались только волшебные перышки, которые теряла эта непоседливая птица.

Светозаров огляделся. Что-то изменилось вокруг. Гадливо каркали вороны, кружа над желтым полем и ближним озером. Нервничали птицы в кронах деревьев, взмывая и кучно летая над своими гнездами.

– Чего мечешься, Джек? – спросил Аполлон Аполлонович у любимого пса. – Хватит на нас и уток, и зайцев, и перепелов. Прекрати, лапы ведь тебе отдавлю!

Но Джек тоже переменился. Вдруг сеттер остановился как вкопанный и уставился в сторону, за спину хозяина, а потом неистово зарычал.

– Чего еще удумал? – спросил его охотник.

Но вдруг снова переменился пес. Скуля, он спрятался за хозяином. «Волк! – решил Аполлон Светозаров и стремительно оглянулся. – Но где? Где?!»

Но вместо волка он увидел совсем другое – к нему по желтой траве и листьям шла молодая женщина в темном дорожном костюме. А позади нее далеко на дороге стояла двуколка с одной лошадью. Дама шла к нему, и чем ближе она становилась, тем сильнее колотилось уже немолодое сердце помещика Светозарова и вот-вот готово было выпрыгнуть вон. И когда она подошла, от одного вида ее знакомого лица Аполлону Аполлоновичу стало плохо, он даже оступился, но удержался на ногах, устоял. Да, это было ее лицо, почти ее, но жило в нем что-то еще, и незнакомое и знакомое одновременно, но только не чужое. Родное и близкое – это да! Только поверить в это было практически невозможно. Если желают какие-то недобрые силы вмиг извести человека, то вот только так и надо – как обухом по голове.

– Здравствуйте, сударь, – сказала молодая дама.

Она, явно смущалась, не находила себе места, не понимала, как ей быть дальше, как обращаться к нему.

– Добрый день, сударыня, – откликнулся Аполлон Аполлонович.

От ее голоса пес Джек заскулил еще сильнее. И зарычал тоже, но незнакомка только взглянула на него, и пес затих. Но всего этого Аполлон Аполлонович не заметил, потому что страстно и жадно разглядывал лицо молодой женщины. А еще ее глаза! Какие глаза! Небывалые! Один был золотисто-карим, а другой – зеленым! Как у одной степной княжны из далекой древней легенды. Его родовой легенды. И улыбка – та же улыбка! Как у его княгини…

– Я же не ошиблась, вы Аполлон Аполлонович Светозаров? – наконец нашла в себе смелость спросить она.

– Точно так, сударыня, – ответил он. – А вы…

– Мне в имении вашем сказали, где искать вас. Столько верст я проехала…

Она боялась открыться – ужас охватил ее…

– Кто же вы? Кто? – как спасительной молитвы, он ждал ее ответа. – Прошу вас…

В глазах молодой женщины заблестели слезы. И вот уже катились они по ее щекам, дрожали губы.

– Здравствуйте, батюшка, – срывающимся голосом пролепетала она. – Здравствуйте, родимый мой… – сказала и упала ему в руки.

И он обнял и сжал ее и так вот долго держал, слушая всхлипы и чувствуя, как содрогаются от рыданий ее плечи и грудь. И сам качался от волнения как былинка и думал: только бы не рухнуть! Только бы!..

– Тихо, милая, тихо, – уговаривал он, поглаживая ее по спине. – Тихо, девочка моя…

Потом с нежностью отстранил ее от себя и еще раз посмотрел в лицо незнакомки. Это и было лицо той женщины, которую он любил когда-то безумно и которая однажды оставила его. Разве что читалась в нем еще и его родовая печать…

– А что же твоя матушка? – спросил он.

– Матушка скончалась, – ответила молодая дама. – В Ницце, полгода назад, от чахотки. Ее последней волей было найти вас, поклониться вам, просить за нее прощения и, если вам будет угодно, стать вам помощью и порукой во всем. Как я желала этой встречи с вами! Боялась и желала всем сердцем!

От чувств, ею овладевших, она схватила его руку и горячо поцеловала. И ее благостная улыбка, какая бывает у фанатично верующих и преданных людей, и пронзительный взгляд ее блестящих глаз заставили сердце Аполлона Аполлоновича сжаться так горестно и больно, но и счастливо одновременно, что он, схватившись за грудь, первый раз в жизни почувствовал, что век человека короток и наполнен страданиями, но и радость ярким лучом может дотянуться до него.

– Как зовут тебя, милая?

– Сильвания, – ответила его дочь.

Припав на передние лапы и пятясь задом, пес вновь зарычал, не слишком храбро, но Аполлон Аполлонович только взглянул на него:

– Цыц, глупый! Не видишь разве, какое у нас дело? Господи, какое дело…

Конечно, дочь! В этом он уже абсолютно не сомневался. А появившаяся как из-под земли молодая дама, шепча: «Папенька, добрый милый папенька…» – вдруг опустилась перед ним на колени, беспощадно комкая платье, и обняла его ноги, как блудный сын на картине обнимает ноги своего отца. И помещик Светозаров, счастливый, положил ей руки на плечи.

Горячие слезы уже текли по его щекам, и осенний пейзаж становился размытым, как будто широкой мокрой кистью провели по краскам.

В это мгновение от эха выстрелов из голых деревьев вспорхнули десятки ворон и с дикими криками стали кружить над серым осенним лесом и бескрайними желтыми полями.

Аполлон Светозаров, у которого и сердце в груди летало, и губы дрожали, и срывался голос, нашел в себе силы ровно сказать:

– Поднимись, доченька моя, и поедем домой.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.