Глава 9 Хит дня и ночные гости

Я вошла на кухню, когда самовар уже отбушевал свое и лишь попыхивал парком, сыто посапывая на краю стола. Ульяна Потаповна стояла у печи спиной и с таким остервенением мешала в чугунке, будто каша была ее личным врагом.

На мне еще держался холодок утреннего хлева, пальцы пахли парным молоком и влажной соломой. Зорька надоена, куры накормлены, грядка под редиску встретила солнце уже вскопанной. День только начинался, а я уже успела прожить его маленький, хозяйский кусочек.

— Доброе утро, Ульяна Потаповна, — кивнула я, закатывая рукава рубахи. — Как планы на день?

Она обернулась, окинула меня быстрым, цепким взглядом: от подола, еще мокрого от росы, до косы, сбившейся набок.

— Планы как планы, — буркнула она. — Гость наверху ночует, значит, завтрак подавать. Да проезжих кормить, коли явятся. Щи вчерашние разогрею, лепешек свежих напеку. Грибы вот… — кивок в сторону корзины, — тоже в щи пойдут или с картошкой потушу. Народ простой, им бы сытно.

— Насчет грибов… я другое придумала, — осторожно сказала я, подходя к столу, где в плетеной корзине лежали уже чистые, пахнущие хвоей сморчки и опята. — Сегодня сделаем по-новому. Удивим.

Ульяна Потаповна молчала. Я слышала, как потрескивают угли в печи, как за окном перекликаются петухи, как где-то далеко на тракте скрипит телега. А в голове, поверх ее тяжелого молчания, уже неслось, уже считало, прикидывало.

В дореволюционной России, куда меня угораздило попасть, жюльен уже не был абсолютной диковинкой для горожан. В ресторациях Крутогорска, поди, подавали те самые «консоме жульен» с кореньями соломкой, а то и грибы под соусом, ежели гость побогаче. Но для провинциального постоялого двора — это все еще редкость. А уж в таком исполнении: порционно, в горшочке, с сырной корочкой, которая плавится и тянется за ложкой… Это будет бомба.

Ульяна Потаповна замерла, половник застыл в воздухе. Ее круглое лицо под белоснежным платком стало пунцовым.

— По-новому? — голос ее зазвучал тихо и опасно. — Мария Петровна, нешто время эксперименты ставить? Грибы сварил, посолил, пожарил. Чего мудрить-то?

— А вот мудрить и будем, — не сдавалась я, ощущая внутри знакомый холодок расчета. Евгения уже видела цифры: бесплатный лесной продукт, немного сметаны, яйцо, кружка муки, и цена за порцию может быть втрое выше себестоимости. — Помните, говорила, что нужно выделяться? Чтобы про нас не «поел и забыл», а «поел и всем рассказал»?

— Выделяться… — она фыркнула, но в ее властных глазах мелькнуло любопытство. — Ну, и что за фокус такой?

Я глубоко вдохнула, чувствуя, как память Марии услужливо подсказывает расположение каждой утвари, а опыт Евгении рисует четкую картинку блюда.

— Горшочки есть небольшие, глиняные? — спросила я, уже роясь на полке под столом.

— Есть… — нехотя протянула Ульяна. — С покойным Михаилом Ивановичем для меду покупали. Давно пустуют.

— Отлично. Вот и пригодились.

Я достала четыре небольших горшочка, поставила их на стол. Ульяна смотрела, скрестив руки на груди, будто ждала фокусов скоморошьих.

— Грибы мелко режем, — начала я, беря нож. Пальцы сами легли на рукоять, движение было уверенным, отточенным. — Лук полукольцами. На сковороде кусочек сала растопим. Обжарим лук до прозрачности, потом грибы. Соль, перчик щепотку.

— Это я и сама знаю, — проворчала Ульяна, но уже подошла ближе.

— А дальше — соус, — продолжала я, чувствуя, как внутри растет азарт. — Ложку муки на сухой сковородке слегка подрумяним, чтоб ореховый запах пошел. Потом разводим горячим молоком, чтоб комков не было. Варим, помешивая, до загустения. Добавляем сметаны, еще пару минут и готово.

Ульяна молчала, но брови ее поползли к самому платку.

— Грибы с луком раскладываем по горшочкам, — я уже набирала темп, руки работали быстро, четко. — Сверху соус. А потом… — я сделала паузу для эффекта. — Тертый сыр. Горстку на каждый.

Тут Ульяна не выдержала.

— Сыр⁈ — вырвалось у нее с таким ужасом, будто я предложила вылить в горшки золотые червонцы. — Мария Петровна, с ума сошли? Сыр… он плавиться будет! Расплывется, пропадет добро! Да и дорого это, не по-крестьянски!

— Именно поэтому и понравится, — твердо сказала я, уже натирая кусок твердого сыра, который чудом сохранился в погребе. — Не по-крестьянски. Значит, по-барски. А кто из проезжих не хочет почувствовать себя барином хоть за обедом?

— Да откуда вы такое знаете-то? — в ее голосе прозвучало уже не раздражение, а недоумение. — Никогда вас на кухне, прости господи, не видать было. Разве что щи помешать. А тут соусы, сыры…

Сердце екнуло. Опасность. Вопрос прямой, в лоб. Память Марии метнулась в поисках ответа, но Евгения уже выстроила защиту.

— С Михаилом в город ездили, помните? — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — В трактире одном подавали. Я тогда с кухаркой их разговорилась, она и рассказала, по секрету. Говорила, господа обожают. А я запомнила.

Ложь легла гладко. Ульяна промычала что-то невнятное, но в ее глазах загорелся тот самый профессиональный азарт. Вызов принят.

— Ну, раз запомнили… — она сдалась, махнув рукой. — Давайте, показывайте дальше. Только чтоб зря продукт не переводить. Одним горшочком ограничимся, для пробы.

— Давайте, — согласилась я, скрывая улыбку.

Мы работали вместе: сначала настороженно, потом все слаженней. Я показывала, она повторяла, ворча, но делая все тщательно. Когда горшочек отправился в печь, на раскаленные угли, Ульяна не отходила от заслонки, будто ждала, что блюдо взорвется.

А тем временем двор оживал.

Черкасов, уже одетый в свой безупречный сюртук, спустился в трапезную, выпил чаю — сухо, сосредоточенно, глядя в одну точку. Поставил стакан, поднял глаза.

— Можно Орлика на сегодня? В Крутогорск нужно, по делам. Отдельно оплачу, разумеется.

— Можно, — кивнула я. — Федька уже почистил, седлать будет.

Он кивнул, уже поднимаясь, и тут замер. Повел носом, едва заметно, будто невзначай.

— А пахнет у вас… грибами? — спросил осторожно. — Или это сыр?

Я улыбнулась.

— Грибы по-особенному. В горшочке, под сырной корочкой. Жюльеном называется.

Он приподнял бровь.

— Затейливо. Не слыхал о таком блюде.

— Заморское кушанье, — ответила я просто. — К вашему возвращению порцию оставлю.

Он посмотрел на меня быстро, цепко, и в темных его глазах мелькнуло что-то, похожее на улыбку. Но губы даже не дрогнули.

— Буду должен, — сказал коротко.

Положил на стол монету: не медяк, серебряный двугривенный. Щедро. И вышел, оставив после себя легкий запах мыла, утренней свежести и… да, тайны. От нее никуда не деться.

— Седлай, Федька! — крикнула я в раскрытую дверь. — Орлика гостю!

И вернулась к печи, к грибам, к сыру.

За окном уже вовсю золотилось солнце, Федька гремел ведрами у конюшни, Алеша с корзинкой наперевес шмыгнул в сторону леса.

Иван, как велено было, взялся за дело сразу после завтрака. Обошел двор, прикинул, где что просело, где доска отошла. А к вечеру собирался на реку пойти: «Рыба нынче, говорят, пошла. Вернусь затемно, ежели улов будет».

День набирал обороты. А в кухне случилось чудо.

Когда я вынула горшочек из печи и поставила его на стол, Ульяна ахнула. Сверху была румяная, пузырящаяся сырная корочка, из-под которой валил густой, сливочно-грибной пар.

— Господи помилуй… — прошептала она. — И впрямь красиво.

Я аккуратно ложкой пробила корочку. Под ней был густой, ароматный соус с кусочками грибов.

— Попробуйте, Ульяна Потаповна.

Она взяла ложку, зачерпнула, поднесла ко рту. Подула. Откусила. И замерла. Глаза ее, обычно строгие, стали круглыми.

— Мать честная… — выдохнула она. — Такое… И грибы чувствуются, и соус этот… сливочный… и сыр сверху хрустит… Барское кушанье, ей-богу.

— Вот и отлично, — улыбнулась я, чувствуя прилив гордости. — Значит, будем делать. Сколько горшочков свободных?

К полудню на тракте закипело движение. Сперва заехал мелкий купец, торгующий льном: краснолицый, шумный, с двумя подручными. Потом пара извозчиков, везущих какой-то груз в город. Потом чиновник низшего ранга, спешивший по казенной надобности.

Щи и лепешки уходили на ура. Но когда я, уже с хозяйственной уверенностью, предложила «особое блюдо, порционное, как у графов в имении», народ заинтересовался.

Купец, потрепанный дорогой, сначала фыркнул:

— Что за диковинка? Горшочек махонький…

Но когда перед ним поставили личный, дымящийся горшочек с румяной крышкой из сыра, он смолк. Понюхал. Попробовал. И глаза его заблестели.

— А это да… — сказал он, уже через минуту вылизывая ложку. — Это сильно. Пахнет так, что дух захватывает. И своя порция, чисто, опрятно… Не ожидал в таком захолустье.

Он съел все до крошки, попросил хлеба доесть соус, и, уезжая, громко сказал подручному:

— Запоминай, Степка! «Старый Ям»! Здесь кормят по-барски, ей-богу!

Это было лучше любой рекламы.

К вечеру мы продали одиннадцать порций. Двенадцатую я отставила, прикрытую чистым полотенцем. Черкасову. Обещала ведь.

Алеша, сияя, вернулся из леса с полной корзиной грибов.

— Завтра еще наберу, мама! Там целая поляна!

Я притянула его за плечи, чмокнула в макушку. Волосы пахли хвоей, потом и счастьем.

— Умница ты моя, полководец. Без тебя бы не справились. Садись-ка, остыло уже, поди?

Он только кивнул и в момент умял свежую лепешку с молоком, сияя поверх кружки так, будто не грибы собирал, а клад откопал.

А Танюшка с утра пристала к Груне: «Я помогать буду». И весь день крутилась у корыта: стирка нынче выдалась большая. Груня полоскала, отжимала, а Танюшка подавала ей мокрое белье и стояла рядом, пока Груня развешивала на веревку. Прищепки держала наготове, в подоле фартучка.

А под вечер, когда Груня устало опустилась на лавку, Танюшка сама принесла ей крынку с молоком: обеими руками, боясь расплескать.

— Тетя Груня, пейте, — сказала строго. — Вы устали.

Груня всплеснула руками, расцеловала ее в обе щеки. Я смотрела и думала: вот они, мои настоящие активы. Не грибы, не выручка. Они.

Ульяна Потаповна к концу дня уже не ворчала. Она молча мыла горшочки, но в уголках ее губ дрожала едва заметная улыбка. Когда последний гость уехал, она сказала, глядя в печь:

— Ну что ж… народ ест. Завтра еще наготовить, что ли?

— Обязательно, — кивнула я, чувствуя усталость, но и странную, теплую радость. — Только сыра нужно будет прикупить. И яиц.

— Прикупим, — коротко бросила она, и в этом «прикупим» было больше доверия, чем в любых клятвах.

Вечер спустился тихий, теплый. Смеркалось. Черкасов еще не вернулся. Иван задержался на реке. Алеша сбегал к нему, отнес ужин, вернулся с сообщением: «Дядя говорит, рыба хорошо клюет, большой улов будет. К ночи только вернется».

Двор затих. Гости разъехались. Я уложила Танюшку спать. Груня и Ульяна ушли к себе. Федька, изможденный, но с непривычной гордостью в глазах, удалился в свою каморку над конюшней. На кухне остался только Алеша, который клевал носом за столом, но не хотел уходить, пока мама не пойдет.

Я вышла на крыльцо, смотрела на темнеющий лес, слушала, как с тракта доносятся редкие звуки: скрип телеги, окрик погонщика. Черкасов все не возвращался, Иван задерживался на реке.

И вдруг… почудилось.

Не с тракта. Со стороны леса. Голоса. Негромкие, приглушенные. Мужские. И смех такой недобрый, хищный.

Сердце замерло, потом заколотилось с такой силой, что в ушах загудело. Память Марии метнулась вперед, подсовывая обрывок угрозы Рогожина: «Я людей своих кругом расставлю, Машка. Приглядывать будут. Жди».

А двор пуст. Черкасов в городе. Иван на реке. Федька спит, да и что с него взять, молод еще. Я одна. С детьми. Да неповоротливая кухарка с Груней.

Я вскочила, впилась пальцами в косяк двери. В темноте между деревьями что-то шевельнулось. Мелькнул огонек: то ли светляк, то ли кончик зажженной трубки.

«Что делать? — пронеслось в голове панически. — Запереть дом? Поднять всех?»

Но если это просто бродяги? Если я подниму панику зря?

Я сделала шаг назад. Голоса приблизились. Теперь я различала слова:

— А баба-то что? Сопротивляться будет?

— Куда ей… Одна, с ребятней…

Холодный пот выступил на спине. Это они. Рогожинские.

Я отшатнулась в темные сени, прижалась спиной к холодной стене. Страх, дикий, животный, гудел в ушах. Но сквозь него пробивался тонкий, холодный голос Евгении:

«Не сейчас. Не дай страху себя сожрать. Думай. Действуй.»

Куда бежать? Кто поможет? Иван далеко. Черкасов… неизвестно где. Федька… не воин.

Руки сами, без команды, нашарили тяжелый брус засова. Дернули. Он со стоном лег в кованые петли.

Голоса затихли, будто люди остановились, прислушиваясь. Потом послышался шелест шагов по сухой траве. Они обходили дом. Осматривали. Вынюхивали.

Я медленно, бесшумно привалилась к стене, прижала ладонь ко рту, чтобы не вырвался стон. Из темноты кухни на меня смотрели широкие, испуганные глаза Алеши. Он все слышал.

— Мама… мне страшно, — прошептал он.

Я шагнула к нему. Один шаг. Второй.

— Тихо, родной, тихо, — шепнула одними губами, прижимая его голову к себе. — Я здесь. Я никуда не уйду.

Рука сама метнулась к столу, нашарила тяжелое, привычное. Нож для резки хлеба — широкое лезвие, деревянная рукоять, отполированная ладонями до темного блеска.

Я заслонила собой Алешу, сжала рукоять так, что костяшки побелели. И стала ждать…