Глава 6 Ключ и шанс

Хватит гадать. Пора искать.

Я отряхнула землю с колен, натянула чуни и решительным шагом направилась в дом. В трапезной запах стал еще гуще, еще соблазнительнее. Ульяна Потаповна, уже замесив тесто, раскатывала его на столе, припорошенном мукой. Движения широкие, уверенные.

Она даже не взглянула на меня, полностью погруженная в процесс. Я промелькнула мимо, поднялась по скрипучей лесенке в свою комнату.

Сердце почему-то стучало чаще. Не от страха. От предчувствия.

Я опустилась перед дубовым сундуком Михаила. Вчера мы смотрели бумаги. Сегодня нужно было копнуть глубже. Не в верхний ящик, где лежала его праздничная рубаха, а туда, на самое дно, где хранилось то, что принадлежало только ему. Я отодвинула стопку домотканых холстов, пару старых, заношенных тужурок. Пахло нафталином, дегтем и… им. Тихой, сдержанной грустью.

И вот он. Под холщовым мешочком с гвоздями и обрезками кожи лежал ключ. Непохожий на другие. Тяжелый, массивный, из темного, потускневшего металла, с витыми, замысловатыми бороздками.

Я взяла его в ладонь. Холодный, увесистый. И в тот же миг, будто от этого прикосновения, в памяти Марии всплыл образ, четкий, как картинка. Он, Михаил, вечерами, бывало, брал этот ключ: «Схожу, проверю», — говорил и уходил вниз, в погреб. Но не к кадкам с капустой… Куда-то вглубь.

Ледник. Старый, глубокий ледник, вырытый еще дедом. Туда зимой набивали глыбы льда с реки, чтобы летом хранить скоропортящееся. Что же он мог там хранить?

Я накинула на плечи шаль, крепко сжала ключ в кулаке, так что металл впился в кожу, и спустилась вниз, в погреб.

Здесь было прохладно, пахло сыростью, грибной прелью и влажным дубом от бочек. Я прошла мимо кадок с капустой, мимо полок с банками. В самом дальнем углу, за грубой несущей балкой, зияла низкая, словно вросшая в землю арка. Ее закрывала тяжелая, почерневшая от времени и сырости дубовая дверь, стянутая коваными полосами, запертая на большой амбарный замок: старинный, весь в замысловатых, уже сглаженных временем узорах.

Я вставила ключ. Поворот тяжелый, с глухим, сухим скрежетом внутренних механизмов, который в звенящей тишине погреба прозвучал оглушительно громко. Сердце замерло.

Дверь отворилась с глухим стоном. За ней не комната, а узкий проход, куда вели грубые каменные ступени, уходящие вниз, в темноту. Колодец холода. Я зажгла припасенную заранее сальную свечу в жестяном подсвечнике и начала спускаться.

Воздух стал ощутимо холоднее, гуще. Ледник. Полумрак. Свеча выхватывала из тьмы пустые, промерзшие насквозь каменные полки: зимние запасы давно съели. Все чисто, пусто. Взгляд бухгалтера Евгении скользил по стенам, ища несоответствия, «слепые зоны». И нашел.

Одна из каменных плит в дальнем углу, у самой земли, была… чуть чище других. Будто к ней часто прикасались, стирали пыль и налет плесени. Я опустилась на корточки, провела ладонью по шершавой поверхности. Края плиты были неровными. Я нащупала пальцами щель, подцепила. Камень подался, оказался не таким тяжелым, как казалось. Под ним не фундамент, а рыхлая, холодная земля.

Задержав дыхание, я стала раскапывать ее руками. На глубине пальцы наткнулись на что-то твердое, округлое. Я вытащила. Небольшой, засмоленный по стыкам деревянный горшок, тяжелый, как свинец. Руки дрожали уже не от холода.

Я поставила свечу рядом, сковырнула ногтем воск, которым была залита крышка. Она снялась с глухим чмоканьем.

Внутри, аккуратно свернутые в плотные трубочки, лежали ассигнации. И под ними, на самом дне, несколько золотых монет: империалы, тускло блеснувшие в пламени свечи.

Эмоции нахлынули вихрем. Первая реакция Марии — комок в горле, слезы, которые хлынули сами, горячие, соленые. Не оставил… Не бросил… Припрятал, как умный хомяк, на самый черный день. Прости, Миша, что не поняла тогда… Горькая, щемящая благодарность мужу, который и после смерти продолжал их защищать.

А потом вступила Евгения. Ее реакция была мгновенной, холодной и точной, как удар скальпеля. Глаза сами собой пробежали по купюрам, оценили монеты. Сумма сложилась в голове сама.

— Недостаточно, — прошептала я в ледяную тишину ледника. Голос прозвучал странно, отчужденно. — Чтобы откупиться от кабалы — мало. Но чтобы выиграть время… чтобы нанести удар… Более чем достаточно.

Я аккуратно сложила основную сумму обратно в горшок. Забрала лишь несколько купюр разного достоинства и одну золотую монету: на самые неотложные, «черные» нужды. Остальное — обратно в землю. Камень на место. Притоптала землю ногой, присыпала пылью и крошками со стен. Место должно выглядеть нетронутым.

Ключ от ледника я не собиралась прятать обратно в сундук. Я сняла с пояса свою связку ключей и нанизала тяжелый железный ключ на нее. Он звякнул, приняв свое новое место. Жест был простым, но символичным. Теперь я была полноправной хозяйкой. Всего. Включая тайны.

Я только вышла из ледника, заперев за собой тяжелую дверь, как сверху донесся резкий, тревожный голос, отдавшийся эхом по каменным сводам:

— Мария Петровна! Где вы? К вам гости!

Груня. В голосе — не просто суета, а испуг, смешанный с важностью события.

Сердце рванулось в горло. Адреналин ударил, как хлыст, заставив мгновенно переключиться. Я потушила свечу и быстро, почти бегом, поднялась по ступеням.

Из прохладного, густого полумрака погреба я вынырнула в ослепительный, полуденный майский свет двора. Солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Я прикрыла лицо ладонью, мир плыл перед глазами золотыми и черными пятнами.

— Мария Петровна, вот вы где! — Груня, вся раскрасневшаяся, схватила меня за рукав прямо у выхода. Она шептала, кивая в сторону ворот, глаза ее были круглыми от возбуждения. — Чиновник, ей-богу! Из города, поди! На тройке с форейтором лихим! Только что подкатил, я ковер выбивала, аж пыль столбом! Спрашивает хозяйку. Сами примете?

Я выпрямила спину, отряхнула с юбки прилипшую землю, поправила сбившийся платок. Взгляд, еще не сфокусированный после темноты, стал собранным, острым. Первая проверка на новом поле боя. Не Рогожин. Но представитель власти. Друг? Нейтральный наблюдатель? Или… новая угроза, о которой мы не знали?

Я сделала шаг на залитый солнцем двор. Рукой все еще щурилась от света.

И увидела.

У ворот, сверкая лаковой сбруей, стояла наемная тройка. Форейтор, щеголь в ливрее, небрежно поправлял узду. А от экипажа ко мне, легко и быстро, почти бесшумно ступая по твердой земле, шагал высокий мужской силуэт.

Солнце било ему в спину, и лицо его было пока лишь темным пятном на фоне ослепительного света. Он уже снял фуражку, держал ее в руке. В его движениях, в развороте плеч чувствовалась уверенность и спокойная, деловая целеустремленность.

— Да, Груня, — сказала я, и голос мой прозвучал ровно, хозяйственно. — Я сама. Беги, поставь самовар покрепче. И передай Ульяне Потаповне… чтобы лепешки к чаю не забыла, самые румяные. Будем встречать гостя… по-хозяйски.