Глава 5 Неучтенный актив

Я стояла у окна на втором этаже, придерживая тяжелую ставню, и смотрела вниз, на свой новый, кипящий жизнью штаб.

Внизу, у крыльца, Иван и Семен возились около тарантаса. Иван, молчаливый, как скала, кивал на редкие, отрывистые фразы извозчика. Семен что-то доказывал, размахивая руками, тыча пальцем в невидимую карту воздуха.

Они погрузили последний мешок, Иван вскинул руку в мою сторону: короткий, как салют, жест: «Еду». Семен взгромоздился на облучок, щелкнул вожжами. Тарантас скрипнул, покатил по ухабистой дороге к воротам.

От кухни уже плыл запах: не просто еды, а обещания. Тонкий, кисловатый дымок томящегося щавеля, густой, маслянистый дух жареного на сале лучка для тех самых лепешек. Я спустилась вниз, заглянула в святая святых.

Ульяна Потаповна стояла у печи, вся — сосредоточенное, мощное напряжение. Не та прежняя каменная глыба, а скорее вулкан накануне извержения. Она сосредоточенно толкла вареную картошку, смешивая ее со щепоткой соли, перцем и ложкой сметаны. Движения пестика были не суетливыми, а мощными, размеренными, как удары кузнечного молота.

На ее обычно непроницаемом лице играл отсвет огня, и в глубоко посаженных глазах горел не знакомый мне скепсис, а профессиональный, цепкий азарт. Мастер, которому бросили вызов, и он этот вызов принял. Внутренне я улыбнулась. Первая атака в битве за вкус шла по плану.

Со двора доносился ритмичный, деловой стук. Я вышла. Федька, красный, как рак, от непривычного усердия, выгребал из конюшни тачку за тачкой навоза. Вид у него был не потерянный, а целеустремленно-мрачный, будто он соревновался с невидимым врагом и был намерен победить.

Он поймал мой взгляд, остановился, вытер лоб грязным рукавом и кивнул: коротко, почти по-военному. Мол, справляюсь. В открытых воротах конюшни было видно Ветерка: явно уже в чистом стойле, на свежей соломе. Он все еще стоял понуро, но, кажется, уже не так безнадежно. Прогресс. Осязаемый.

На лужайке перед домом Груня с энтузиазмом, достойным богатыря, выбивала половики. Пыль столбом, зато она при этом звонко, фальшивя на высоких нотах, напевала какую-то простенькую деревенскую песенку.

Рядом, серьезная, как взрослая, копошилась Танюшка. Она тащила за собой легкий половичок, явно считая это делом государственной важности.

Я поймала ее взгляд, улыбнулась широко, по-матерински, ободряюще. И увидела, как ее личико озарилось в ответ такой счастливой, беззубой улыбкой, что у меня сердце екнуло. Самый ценный, неоценимый актив этого дня. Алеша, мой «полководец», был где-то в лесу, на своей тайной миссии по добыче бесплатной зелени. Двор жил. Дышал. Работал.

Решила обойти свои владения сама, без проводника. Первым делом — корова. Мирная, гладкая буренка с умными глазами жевала сочную траву на заднем дворе.

«Раздолье, — констатировал во мне голос Евгении-бухгалтера. — Свое молоко, свои сливки, сметана, масло. Бесплатный ингредиент высшей категории. Себестоимость — ноль. Вечером подойду, подою: Мария ведь умеет».

Мысль была сухой, деловой, но где-то в глубине, в том уголке, что принадлежал только мне, теплилось странное удовольствие от этой простой, понятной цепочки: земля — трава — корова — молоко. Основа.

Потом — курятник. Тут вступил в права опыт Евгении-дачницы. Подсыпать зерна из берестяного лукошка, проверить поилки. Вода должна быть свежей, чистой. Заглянуть в темные углы: нет ли хорьковой норы. Все просто, системно, без суеты. Куры закудахтали благодарно, засеменили к кормушке.

И наконец — огород. Мое место силы. Я скинула грубые чуни, опустилась на колени прямо на влажную, прохладную землю у грядки. Пальцы, чужие и в то же время до жути знакомые, сами нашли первую сорную травку, выдернули ее с мягким хрустом корешков.

Земля пахла жизнью, будущим. Евгения тут же начала строить планы, и мысль раздвоилась. Одна часть ее, стратег, рисовала карты на завтра: «Вот здесь, как только земля прогреется получше посажу морковь, тут — свеклу, чтобы хоть примитивный севооборот соблюсти. А этот угол — под компостную яму, надо бы Ивану сказать…»

Другая часть, прагматик-хозяин, требовала действий на сейчас: «Но где же у нас семена? В амбаре, наверное, в глиняных горшочках. Надо найти, проверить, что годится. И эту пустующую грядочку можно уже засадить редиской. Она быстро. И подсадить к луку салат, он тень любит…»

Планы сплетались в единый, неотложный список дел.

И тут накатило. Ностальгия. Не грустная, а резкая, как удар тока. Я представила свою дачу. Аккуратные, ровные грядки с синими лентами капельного полива. Пластиковые ярлычки с названиями сортов. Тишина, нарушаемая только гулом трассы за лесом.

'Вот эти поливные ленты… Их тут нет, да и не из чего взять. Но, — мысль тут же, с привычным упрямством, принялась искать выход. — А что, если?.. В старом амбаре валяются обрезки кожи да холста. А на чердаке, помнится, лежит целый рукав от старой брезентовой кибитки. Дырявый, конечно. Но ведь Иван рукастый, ему под силу: пропитать смолой, сшить в длинную трубку, пробить в ней шилом дырочки… Приладить к бочке, а ее поставить повыше… Самодельная, примитивная, но система. Вода будет сочиться, а не литься, — значит, экономия и польза. Надо будет обдумать, как ему задачу поставить.

Физический труд странным образом успокоил ум, расставил мысли по полочкам. И вот она, главная заноза, впившаяся в сознание с прошлого дня, вышла на первый план, четкая и неотступная: «Куда делись деньги?»

Михаил взял у Рогожина крупную сумму. Очень крупную. Покупка Ветерка и тех самых гнилых бревен — это капля. Остальное? Он не был транжирой. Не был глупцом. Он был хозяином, семьянином, бережливым мужиком. Он не оставил бы жену и детей с пустыми карманами на растерзание волкам. Не бросил бы взятое золото на ветер.

Интуиция бухгалтера била тревогу: где-то есть актив, неучтенный в нашей вчерашней инвентаризации. И обрывки памяти Марии, смутные, как тени, начали шевелиться, тянуться к этой мысли.