Глава 3

Такси подъезжает к старенькому покосившемуся забору, когда на улице уже темнота непроглядная. И если выше по улице ещё есть фонари, то возле старенького домика моей покойной бабушки ничего не горит.

Да я и забыла, когда последний раз здесь была! Это же почти два часа пути по городу, а потом по поселку. Предпоследняя улица, да ещё и крайний дом.

— Вам точно сюда, девушка? — спрашивает таксист с седыми усами, чем-то напоминающий казака. — Что-то непохоже, что здесь кто-то живёт.

— Теперь живёт, — отвечаю осипшим голосом.

Всё же прогулка под дождём, чтобы остыть, оказалась слишком опрометчивой.

Я почувствовала взгляд таксиста, но не смогла даже повернуться к нему. Только тихо спросила:

— Вы списали деньги с карты за проезд?

— Сразу, — хмыкнул мужчина, будто я спросила его о чём-то глупом. Хотя, может, так всё и выглядит.

Рядом опустились мои чемоданы и пакет с продуктами. А сумку я так и держала в руках.

— Может, всё же передумаете? — неожиданно и как-то слишком участливо спросил мужчина, а я вздрогнула от жалости в его голосе.

— Спасибо большое за заботу, но я вернулась… — и слова застряли в горле, не выходя.

Нужно бы сказать домой, но не выходит! Я сюда приезжаю только раз в год, чтобы проверить, всё ли на месте, но так и не решилась продать, как ни уговаривал Дима.

Дима… мужчина, который обещал быть со мной и в горе, и в радости, в болезни и в здравии. Но оказалось, что человеческие слова не стоят ни гроша. А его так вообще — как замок на песке. Всё было так красиво, но приливом всё смыло.

За спиной завелся двигатель машины, и такси медленно тронулось вперёд, чтобы развернуться и уехать. Я провожала красные фонари задних фар, пока они не скрылись из виду.

Странно, но только сейчас я в полной мере осознала, что со мной произошло. Я оказалась никому не нужна. Стареющая жена, которая не возбуждает. Какая болезненная банальность.

Набрала в грудь побольше воздуха и толкнула старенькую калитку из деревянного штакетника. Дорожка к дому выложена из старого кирпича, чтобы можно было ходить не по грязи. Сам по себе дом высокий, но старый. Окна я так и не поменяла, решила, что это и не нужно. Зато можно сохранить всё так, как и осталось после бабушки. Подошла к крыльцу и, прихватив один чемодан, начала подниматься.

— Один. Два. Три. Четыре. Пять, — посчитала по старой привычке каждую ступеньку, и вторая половица веранды скрипнула под ногой.

Губы растянулись в горькой улыбке. Хоть что-то остаётся таким же в этом мире.

Нащупала ключ от замка, что так и прячется над дверью под досточкой, открыла дверь, и в нос ударил сырой, затхлый воздух. Прошла чуть вперёд и включила свет.

— Замечательно, — вздохнула я и уставилась на лужу в холодном коридоре. — Ещё и крыша протекает.

Прикрыла глаза и пошла дальше. Вошла в дом и, включив свет в первой комнате, осмотрелась. На деревянном полу вязаные дорожки. Старый диван накрыт посеревшим от времени покрывалом. два кресла, которые, наверное, старше меня возрастом, стоят по обе стороны от дивана. Большой стол посреди комнаты, вокруг которого четыре стула. Массивный сервант, в котором до сих пор стоят несколько чешских сервизов бабушки, а сверху графин-штоф в виде рыбы, со стопками такого же бело-синего цвета.

— Ну привет, дом, — сказала в пустоту дома и разрыдалась.

Оказывается, я не выплакала всё, пока шла под дождём к остановке, где и сообразила, что можно вызвать такси.

Ноги загудели, да так, что я только на последних крохах силы вышла на улицу, забрала оставшийся чемодан и, зайдя во внутрь, закрыла дверь на щеколду.

Прошла к дивану, даже не разуваясь, и, присев на него, уставилась перед собой. Внутри пусто, будто у меня отключили всё, что только можно было. Когда-то я себя так уже чувствовала. И так надеялась, что больше никогда не буду так раздавлена, в прямом и переносном смысле.

И если в прямом — меня никто не сбил в этот раз, то в переносном — меня вывернули и оставили так на обочине жизни. И самое ужасное, что это сделал тот человек, который когда-то клялся в любви.

Медленно опустилась на диван, подтянула ноги к животу и прикрыла глаза. Если я так полежу, меня никто не найдёт и не заметит, что я пропала. Тем более завтра суббота, никто меня не хватится до понедельника. А там…

И тут слова бабушки, как и тогда, семь лет назад, прозвучали так, будто она стоит рядом:

— Не смей сдаваться! Ты Синичкина! Кто бы что не говорил, а мы никогда не сдавались. Ничего страшного не случилось. И не таких собирали и лечили! И тебя выходят!

Сделала глубокий вдох и отпустила всё. Нет сил даже раздеться. Меня будто высосали всю. Никаких эмоций. Может, я и тряпка, но хочу побыть такой хотя бы сегодня.

Вот только совсем не ожидала того, что утро наступит так быстро, вытаскивая меня их глухого, тяжелого сна. Нет, мне ничего не приснилось, но такое чувство, что я и не спала вовсе, а в окно светит осеннее солнце.

Я продрогла, и осознание того, что в доме холодно, настигло слишком поздно. Вот только меня же что-то заставило открыть глаза. Я медленно села, понимая, что у меня затекла половина тела до болезненного состояния. В голове зашумело, но я попыталась прислушаться к окружающей среде и поняла, что мне не показалось.

Кто-то плачет! Поднялась, пошатываясь, и понимаю, что и ноги отекли в сапогах.

Пошла в сторону выхода и, открыв дверь, увидела, что с одной стороны ступенек открыта деревянная дверца. Бабушка там хранила тяпки, грабли да корзины для работы в саду, а сейчас…

Снова послышался плач, только теперь такой, будто кто-то пытается сдерживаться. Аккуратно спускаюсь вниз и, обойдя крыльцо, замечаю малышку, что сидит на земле под ступеньками, положив голову себе на коленки.

— Ты откуда здесь? Как тебя зовут, малышка? — спрашиваю я тихо, чтобы не испугать девочку, присаживаясь на корточки и заглядывая в дверцу под высоким деревянным крыльцом.

— Уля, — отвечает малышка в смешной шапке с двумя бантиками по бокам, белой курточке, которая уже точно такой не будет, и с яркими голубыми глазами.

— Ты что здесь делаешь? — задаю ещё один вопрос и подмечаю, что крошке около четырёх.

— Прячусь, — отвечает она очень даже хорошо для её возраста и в следующий миг всхлипывает.

— Ой, нет, плакать нельзя, — сразу начинаю говорить я и пытаюсь забраться к Уле под крыльцо. — Тебя же кто-то ищет, наверное?

— Нет, — качает головой Уля, смотря на меня огромными глазищами, когда я наконец-то влезаю под крыльцо, пачкая пальто. — Я никому не нужна. Папа работает, а няня сказала, что моя мама на небе.

От слов Ули моё сердце пропускает удар, но я совсем не ожидаю того, что на весь двор прозвучит громогласный крик.

— Ульяна! Где ты, дочка?

— Не выдавай меня, — умоляюще смотрит на меня Уля, а её маленькие ручки уже дрожат. — Папа снова будет злиться.

— Нельзя прятаться от папы, — пытаюсь объяснить Уле, но она только упрямо машет головкой.

— Ульяна! — голос раздаётся уже ближе, а у меня на подкорке мелькает какое-то воспоминание.

— Он меня не любит, — всхлипывает Уля и неожидано придвигается ко мне, а я на подсознании прижимаю маленькое тельце к себе и чувствую, как снова пощипывает глаза.

— Вот ты где! — раздаётся прямо над нами, а я отшатываюсь от испуга и узнавания.

— Ты? — шепчу я, уставившись в свое болезненное прошлое.

— Ты?! — спрашивает он почти одновременно со мной, вот только почему-то бледнеет и отшатывается от нас с Улей.

— Не обижай её, папа! — пищит Ульяна, а я вздрагиваю от её слов.

Перевожу взгляд с Ульяны на когда-то горячо любимого мужчину и понимаю, что судьба не могла найти другого времени, чтобы окунуть меня ещё сильнее в боль прошлого и настоящего!