Глава 22

Странно, но после общения с Ларисой Олеговной меня будто отпустило. Совесть? Да, она у меня есть! И сейчас она просто села где‑то в сторонке, пьёт успокоительный чай и ждёт завершения переломного момента в моей жизни.

Самое удивительное, что, когда приставы всё же арестовали квартиру, мне стало даже легче. Нет, я смогла убедить Яра, что мне она и не нужна. И здесь дело даже не в деньгах, а в том, что каждый должен что‑то потерять, чтобы осознать всё произошедшее.

Я приняла то, что моя мама поступила жестоко по отношению ко мне. Какие бы цели она ни преследовала, боль тихим эхом отзывается в груди периодически, когда я вспоминаю о ней!

Григорий Акимович, как оказалось, оплатил лечение не только Эльвиры, но и Зарубина. Но если дочь он увёз за границу, то Зарубин будет восстанавливаться на родине. С одной стороны, его можно понять, а с другой…

Врачи сказали, что Дима, скорее всего, будет прикован к инвалидному креслу. И здесь дело не в том, что они с чем‑то не справились, а в ужасной травме позвоночника.

Мне его жаль. Я была в похожей ситуации. Вот только… он же сам и стал причиной того, что моя жизнь была сломана. А полностью восстановилась я только сейчас!

В конце недели у меня суд и официальный развод — в этот раз без обмана и махинаций! Зарубин давно пришёл в себя, но вот его реабилитация — это уже не моя забота. Лариса Олеговна притихла после того, как Яр запустил процесс с разборками по поджогу, а также старой аварии. Но дело в том, что адвокат сразу предупредил: по сроку давности Зарубина не привлекут к ответственности.

— Чем здесь так вкусно пахнет? — за спиной раздаётся хриплый ото сна голос Яра, запуская по телу мурашки.

Я знаю, что он сейчас дотронется до меня и прижмёт настолько крепко, что приятное томление наполнит каждую клеточку. Оказывается, я уже привыкла к этому маленькому утреннему ритуалу. Привыкла, что Яр всегда рядом, будто и не было той боли, в которой я жила много лет.

Какой всё же странный орган — сердце! Как только оно чувствует настоящую любовь, оно готово забыть всё, а прошлому найти логическое объяснение. Это нужно было каждому из нас, чтобы стать намного сильнее сейчас.

Жаль только, что всё же есть какой‑то червяк в груди, который напоминает, что кто‑то пострадал. Пускай и тот человек, который когда‑то принёс не меньшую боль в наши жизни!

Так, как там сказал Яр: «Я стану твоей совестью!» Но что‑то мне подсказывает, что его совесть уже сидит рядом с моей и так же ждёт решения всего — в сторонке.

— Блинчики, — отвечаю я, вырывая себя из тяжёлых мыслей, и поворачиваю голову, замечая, как Яр подходит ко мне в одних домашних штанах.

На плече висит полотенце, а волосы влажные после душа. Во рту скапливается слюна, а губы пересыхают.

Мгновение — и я прижата спиной к голому торсу Яра. Глаза сами закрываются от… тепла. От тихого, маленького счастья.

Счастья на краю осени…

— Уля спит? — спрашиваю тихо.

— И я могу поцеловать тебя, не объясняя дочери, насколько я настоящий рыцарь, — отвечает с улыбкой Яр и оставляет лёгкий поцелуй на виске.

— Она девочка и должна верить в прекрасное, — защищаю Улю.

— Согласен, — улыбается Яр и разворачивает меня лицом к себе. — Но ещё я хочу вытравить из твоей прекрасной головки все мысли о том, как правильно, а как нет.

— Ты не можешь знать, о чём я думаю, — отвечаю хрипло, понимая, что Яр снова будто читает мои мысли.

— Но знаю, — улыбается он и касается губ в лёгком поцелуе.

Он нехотя отрывается от губ и прижимает меня к себе. Я слушаю его прерывистое дыхание и стук сердца, который, как оказалось, действует на меня покруче любого антидепрессанта. За окном идёт холодный осенний дождь, а здесь тепло и уютно. Кто бы знал, что для душевного спокойствия нужно всего лишь принять всё, что произошло, и открыть сердце для нового.

— Осталось подождать всего‑то несколько дней, — произносит хрипло Яр, а я хихикаю.

Да, я понимаю, что он имеет в виду! Акулов так и не позволил себе никаких движений в мою сторону, пока я не получу развод. И от этого в груди разгорается нешуточный такой пожар.

— И что тогда будет? — спрашиваю я, подразнивая Яра, но тут мой нос улавливает запах горелого. — Ой, мамочки! Блинчик!

Яр смеётся и отходит к столу. Как раз вовремя, нужно сказать. На кухню выходят Ольга Николаевна и Уля.

— Что‑то пригорело, — говорит Ольга Николаевна, вот только голос её звучит довольно. — Давай я помогу, Ева. А ты беги собирайся.

— Садитесь, Ольга Николаевна, — отмахиваюсь я и прошу её присесть. — Успею.

— Я можно мне много блинчиков? — спрашивает счастливая Уля, размахивая ножками на высоком стульчике.

— Главное, чтобы ты их съела, — отвечаю я, улыбаясь малышке. — Давай по одному для начала.

— Давай, мамуль! — весело соглашается Уля и тянет руку к тарелке, что начинает подрагивать в моих руках.