Элли немножко поклевала то, что лежало на подносе с завтраком. Омлет из яичного порошка, который казался пресным и зернистым на вкус… Йогурт некоей марки, о которой она прежде никогда слышала… К фруктам в запечатанном пластиковом стаканчике она даже не притронулась.

Ее булочку уже забрала Сьюзи.

Элли не была голодна и знала, что если она что-нибудь съест, то, скорей всего, ее через пару минут вырвет. В желудке творилось черт знает что. Сидя за столом рядом со Сьюзи, она заметила на столе кровь. Свежую кровь. Та сочилась из-под кутикулы ее большого пальца. Элли до крови ободрала заусенцы вокруг ногтя, сама того не замечая.

То же самое случалось с ней и в школе, в старших классах.

Элли была девочкой умненькой, малость ботанского склада, веселиться не любила – а скорее и не умела – и не считала себя красивой или крутой. Она догадывалась, что никто из ее одноклассников тоже так не считал. За практическим полным неимением друзей и подружек держалась Элли особняком. За обедом в школьной столовке обычно сидела в полном одиночестве, уткнувшись в какую-нибудь книжку и наугад таская кусочки с пластикового подноса, – с такого же рода неуютным чувством, рябью пробегающим по спине, и ноготь указательного пальца столь же неосознанно колупал кожу на левой стороне большого.

Припомнился один особенно неудачный обед в той школьной столовке. Она тогда скопила на пару новых сапожек – черных байкерских сапожек по щиколотку высотой. С серебряной пряжкой. Увидела на «Фейсбуке» фото Кэти Перри[32] в таких же сапожках и отчаянно захотела хоть в чем-то походить на одного из своих кумиров.

Единственная проблема заключалась в том, что Элли никогда не носила ничего на высоком каблуке. Ее основной обувью в детстве были кеды и дешевые кроссовки «Найк». Она хорошо помнила то утро и взгляды белокурых школьных красоток, тусующихся на лестнице у входа, качков, собравшихся у шкафчиков в коридоре, да и зубрил-ботаников тоже – все обратили внимание на ее сапожки. И Элли никогда не забывала это внимание, поскольку тогда чуть ли не впервые в жизни почувствовала хоть каплю уверенности в себе.

Эта уверенность в себе сохранялась до обеда, когда она споткнулась по пути к своему столику в столовке, вывалив половину подноса с обедом на пол на глазах у всей школы. Все просто животики надорвали от смеха.

Тогда все было совсем по-другому. Из ада старшей школы Элли всегда могла вернуться домой, к маме и папе. Она была единственным ребенком в семье, поэтому автоматически получала бездну любви и внимания от своих родителей, причем они были из тех людей, которым нравится быть родителями. Семья всегда располагалась в ее доме на самом первом месте. Ее мать, Сьюзен, всегда представлялась людям домохозяйкой, хотя у нее был собственный гончарный бизнес, которым она занималась в гараже. Элли помнила долгие летние вечера в этом гараже – как ее мама сидела за гончарным кругом с комком глины в руках и как ее нога размеренно нажимала ногой на педаль, раскручивая круг в такт музыке, которую ставил в доме отец. Ее отец, Стюарт, владел автомастерской. Они могли сидеть в гараже на старых автомобильных сиденьях, которые папа приволок домой с какой-то разбитой машины, и наблюдать за мамой, слушая папины пластинки восьмидесятых, попивая кофе и о чем-нибудь беседуя. Элли помнила, что ее родители работали не только руками, но и сердцем. Что бы они ни делали, во все это было вложено много любви – будь то изготовление чаши для фруктов или починка автомобильного сцепления; масло и грязь, въевшиеся в руки отца, и остатки глины под ногтями у мамы, – все это свидетельствовало о любви, которую они вкладывали в свою работу и в свою семью. Элли так и не сумела овладеть гончарным ремеслом, с гаечным ключом тоже не подружилась. Может, как раз из-за того, что нечем было занять руки, всегда до крови расковыривала себе заусенцы на пальцах, когда нервничала.

На ее руках не было ни глиняной пыли, ни смазки – только засохшая кровь. Наверное, родители чувствовали ее беспокойство. Элли всегда могла рассказать маме и папе обо всем, что угодно. Даже о том, как завалилась на пол в столовой из-за своих дурацких дорогущих сапожек. Они смеялись, когда она рассказывала им эту историю, и их смех избавлял ее от смущения и стыда при воспоминании об этом событии.

Падения – это тоже часть жизни, как сказал тогда отец. Ты всегда опять поднимешься на ноги.

Элли очень не хватало ее родителей. А сейчас еще больше, чем когда-либо.

Она опять сидела за столом – в полном одиночестве, хоть вокруг и было полно народу – и все так же ковыряла кожу вокруг ногтей, пока не почувствовала липкую кровь на пальцах.

Хотя «строгач» на Райкерс-айленд – это тебе не школа. Это намного хуже. Она предположила, что по-прежнему находится в шоке после смерти своего мужа и лучшей подруги, поскольку хоть и плакала по ним, но оплакивала также и саму себя. У нее не было времени осмыслить то, что с ней произошло. Она не могла нормально горевать по своему мужу или подруге. Ее чувства и так были в смятении, поскольку эти два человека значили для нее больше всего на свете, и они предали ее – а теперь оба были мертвы. Каким-то образом это сделало их предательство чем-то перманентным – тем, что так и нельзя оставить позади.

Теперь это уже никогда не разрешится. Не будет ни примирения, ни просто возможности поставить точку, и эти чувства так и будут преследовать ее всю жизнь. Смерть Джеймса и Харриет нанесла Элли глубокую кровоточащую рану. И она знала, что эта рана никогда не заживет.

Даже сейчас, сидя рядом со Сьюзи и украдкой наблюдая за ней, Элли не переставала терзаться от страха и тревоги. И все же какая-то часть ее мозга подсказывала ей уделять внимание Сьюзи. Твердила о том, что это важно.

Что это вопрос выживания.

Элли подмечала, как Сьюзи склоняется над подносом, ни разу не взглянув на то, что ест: взгляд у той был в основном устремлен куда-то вперед, она неустанно обшаривала взглядом помещение, вглядывалась в лица других заключенных – оценивая угрозы, прислушиваясь к приглушенным разговорам, что-то прикидывая, машинально жуя и постоянно ожидая какой-нибудь подлянки.

– У тебя кровь, – вдруг произнесла Сьюзи.

– Что? – спросила Элли.

– На большом пальце. Он у тебя весь в крови.

– Простите, это со мной всегда, когда я нервничаю.

– У меня в камере есть несколько пластырей. Лучше бы тебе эту фигню продезинфицировать. Какой тут только заразы не бродит…

Элли кивнула, уже собираясь ответить.

– Не благодари меня пока. До завтра тебе еще почище могут кровь пустить, – сказала Сьюзи и слегка мотнула головой, словно показывая на кого-то.

Проследив за ее взглядом, Элли увидела свою соседку по камере, Нэнси, и ту низкорослую худощавую блондинку, которые скучковались в углу вместе с пятью другими женщинами. Сначала Элли не заметила в этой группе ничего зловещего. А затем обратила внимание, что, разговаривая, они прикрывают рты руками, а их взгляды устремлены в их сторону. Нэнси взяла что-то у одной из женщин. Что-то тонкое и черное, тускло блеснувшее в свете люминесцентных ламп.

– Она все-таки раздобыла себе заточку, – констатировала Сьюзи.

Страх – странная штука. Трудно сказать, из какой он области – физической ли, эмоциональной или психологической. А может, и изо всех трех сразу. Но когда он кусает, то кусает крепко.

Как ничто другое на земле.

Элли почувствовала, как руки и ноги словно сковало льдом. Ее мышцы. Ее легкие. Ее сердце. Каждое нервное окончание, каждый волосяной фолликул на ее коже тревожно напряглись. Во рту внезапно пересохло, в горле застрял комок. При виде тонкого черного лезвия, которое Нэнси сунула в носок, разум Элли словно отключился.

– Я посоветовала им отвалить, – продолжала Сьюзи. – Но они не слушают. Они собираются тебя порезать. А потом потребовать денег.

Элли открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. Слезы наполнили ей глаза, тело сотрясала дрожь.

– А охранники р-разве ничего не увидят? – запинаясь, вымолвила она.

– Конечно же, увидят… И заберут свою долю того, что ты отдашь Нэнси. Деваться тебе некуда. Придется заплатить, поскольку и ежу ясно, что драться ты не умеешь.

– У меня здесь нет денег. Я вообще не знаю, останется ли у меня хоть что-то, когда я внесу залог.

– А им начхать. Тебя попишут заточкой, и ты заплатишь. Иначе…

– Вы можете мне помочь? – спросила Элли.

– Могу попробовать. Сиди здесь.

Сьюзи встала и подошла к Нэнси и группе женщин в углу. Элли попыталась прислушаться, уловить хоть какие-то обрывки их приглушенного разговора, но все, что могла слышать, – это стук собственного сердца в ушах.

Женщины столпилась вокруг Сьюзи. Элли слышала, как они перешептываются. Для любого стороннего наблюдателя это был не более чем самый обычный разговор.

Пока он не перестал быть таковым.

Пока тощая блондинка из камеры Элли не шагнула вперед.

В руке у нее что-то блеснуло.

И она ударила Сьюзи заточкой в живот.

Сигнал тревоги прозвучал как раскат грома. С лязгом распахнулись стальные двери. По полу застучали тяжелые ботинки. Воздух огласился криками, и Элли увидела, как у Сьюзи подломились колени, а блондинка все продолжала исступленно колоть ее заточкой в левый бок.

Они бесформенной кучей свалились на пол в окружении набежавших надзирателей, один из которых схватил блондинку за талию и вздернул в воздух, а затем развернулся и швырнул лицом вниз на бетонный пол.

«Врача!» – истошно кричал кто-то из них.

На худощавую девицу надели наручники, и двое полицейских поволокли ее прочь, безвольно обвисшую у них на руках, – лицо у нее представляло собой кровавую маску. Один из надзирателей подобрал заточку, в то время как другой трудился над Сьюзи.

Элли встала и направилась было к ним, пытаясь помочь, но ей грубо велели вернуться на место.

Когда прибыла бригада медиков, хаос улегся, и в блоке воцарилась тишина. Один из медиков вынес Сьюзи на руках – ее кровь темной лужей поблескивала на полу.

А в углу, приткнувшись спиной к стене, на Элли со злобной вызывающей ухмылочкой смотрела Нэнси.

Сегодня ночью в камере не будет никого, кто сможет защитить ее от Нэнси, поняла Элли.

После всего, что ей только что пришлось пережить, она знала, что если ничего не предпримет, то может не прожить и дня. Элли уставилась на три телефона на стене, понимая, что как только надзиратели уйдут, надо будет срочно позвонить.

От этого зависела ее жизнь.