Она не могла вспомнить, когда в последний раз ела.

Сэндвич с арахисовой пастой и неким непонятным повидлом, который ей предложили в тот день в судебном изоляторе, имел какой-то странный запах. Она откусила кусочек на пробу, но у нее сразу же закрутило в желудке, и Элли положила недоеденный сэндвич обратно на бумажную тарелку и оставила в углу камеры. И не успела выпустить тарелку из пальцев, как две женщины в камере начали драться за него. Та, что поменьше, врезала другой крепко сжатым кулаком в губы, и этого вроде оказалось достаточно, чтобы завладеть вожделенным призом. Женщина покрупней, с дредами, которую ударили, сплюнула кровь на пол и вернулась на свою скамью. Остальные десять женщин, находившихся в изоляторе, проводили ее хищными взглядами, словно добычу. Она выказала свою слабость и теперь носила ее, как позорное клеймо.

Элли сделала себе мысленную пометку никогда не попадать в подобную ситуацию. Это была не старшая школа. Здесь не было учителей, которые могли бы разнять дерущихся. Это был вопрос выживания, точно такой же, только на сей раз по-настоящему. Она не отрывала взгляда от своих резиновых спортивных туфель и молча потягивала сок из картонной коробочки. Сок был приторно-сладкий, с большим количеством сахара, но ей было на это плевать.

Кейт сказала, что через сорок восемь часов ее выпустят.

Элли отчаянно хотелось в это верить.

Дорога от здания суда до острова Райкерс-айленд практически не осталась в памяти. Элли сидела в фургоне для перевозки заключенных, всхлипывая в своем тесном отсеке, – чем-то вроде чулана, немногим просторней поставленного стоймя гроба, но с небольшим сиденьицем и металлическими проушинами для кандалов на ее запястьях и лодыжках.

Припомнился смутный запах реки. Затем шлепанье резиновых подошв по мокрому бетону, когда ее выпустили из фургона; побрякивание кандалов, когда они побрели к одному из тюремных корпусов.

Запах хлорки.

То, как ее раздели догола. Дрожащую от холода и страха. То, как надзирательница со смехом велела ей раздвинуть ноги, а потом светила фонариком на ее гениталии и задний проход.

Холодный душ. Чистая тонкая оранжевая одежда. Матерчатая сумка с такой же одеждой на смену, полотенцем, зубной щеткой и пастой.

Перед ней стояла очередь из новых заключенных, но Элли смотрела только на свои серые резиновые шлепанцы, надетые поверх серых носков. Потом подхватила выданный ей тонкий резиновый матрас, который, несмотря на свой вид, оказался на удивление тяжелым, и потащила его вместе с сумкой по бесконечным серым коридорам, перекрытым через каждые сто ярдов стальными решетчатыми дверями, выкрашенными в синий цвет. Минуя переполненные общие камеры – пятьдесят коек, пятьдесят женщин в каждой – под лязг стальных дверей, жужжание электронных замков и женские вопли.

К тому времени, как они добрались до «строгача», как назвал это место надзиратель мужского пола, который привел ее сюда, у Элли уже отваливались руки. Блок строгого режима под номером 421 больше походил на пещеру со шлакоблочными стенами, выкрашенными в белый цвет. С высокого потолка свисали светильники. В центре стояло несколько стальных столов с табуретами вокруг – все они были то ли привинчены к полу, то ли намертво зацементированы в нем. Она углядела пятнадцать стальных дверей – пять внизу, а десять этажом выше, вдоль протянувшегося по периметру помещения стального балкона с ведущей к нему стальной же лестницей. Поначалу блок показался вымершим. Все двери камер были закрыты. Надзиратель провел Элли вверх по стальной лестнице на балкон и велел ей подождать у камеры M8. Запросил по рации, чтобы ее открыли. Треск электрического замка, еще более пронзительный, чем остальные, стал ему сигналом распахнуть дверь камеры.

Лучше б та никогда не открывалась.

Это была одиночная камера, явно рассчитанная всего на одного заключенного, но внутри уже находились три женщины. Две двухъярусные койки по обеим сторонам, которые представляли собой не более чем стальные пластины, прикрепленные цепями к стенам узкой камеры, металлический унитаз в углу… Между койками едва хватало места, чтобы пройти. Нижняя койка справа была пуста, и Элли шагнула к ней, положила поверх стального каркаса свой матрас и сумку сверху. Вытащила из сумки грубое синее одеяло, стараясь не смотреть на других женщин в камере. Просто забралась на койку, все еще сжимая в руках матерчатую сумку со своими скудными пожитками, и отвернулась к стене.

Надзиратель объявил:

– Принимайте пополнение, тетки! И чтоб вести себя прилично со свежатинкой!

Элли услышала, как скрипнули его ботинки, когда он шагнул за порог, и стальная дверь с лязгом захлопнулась.

Она оказалась в темноте.

И расплакалась так тихо, как только могла.

Остальные три женщины не произнесли ни слова. Лишь раздраженно поцокали языками, явно обозленные еще бо́льшим сокращением того малого пространства, которое у них имелось, – из-за появления четвертого тела в камере, которая была бы тесной и для двоих.

Из темноты до Элли доносились пение, плач, крики и грохот – кто-то, судя по всему, отчаянно колотил в железную дверь, – и прочие звуки, издаваемые двумя тысячами женщин, оказавшихся в таких нечеловеческих условиях.

И в тот момент ей больше всего на свете хотелось лишь одного – чтобы рядом с ней просто оказался ее отец. Он был тем, кто всегда мог все исправить. В течение этих последних мучительных недель она частенько думала о нем, и боль, вызванная предательством Джеймса и Харриет, смешивалась с горем от его потери. Мать Элли была женщиной практичной, но никогда не была оптимисткой. И ее отец, Стюарт, позволял сохранять равновесие в их браке. Он всегда говорил Элли, что все будет просто замечательно.

Она очень нуждалась в том, чтобы отец сказал ей это прямо сейчас. Чтобы крепко обнял ее, чтобы она почувствовала тот знакомый аромат его лосьона после бритья у него на рубашке и едва заметный запашок моторного масла, который почему-то всегда исходил от его рук. Когда Элли бывало совсем плохо, Стюарт всегда оказывался рядом с ней. В последний раз, незадолго до его смерти, когда Элли отчаянно нуждалась в деньгах, он обнял ее и сказал, что заплатит за квартиру, но облегчение пришло не от этой чисто материальной помощи, а от его отеческой любви и тепла. Они не были особо верующими людьми. Никогда не ходили в церковь, но Стюарт был воспитан в католической семье, и это навсегда осталось с ним.

Иногда он советовал Элли помолиться, если что-то ее всерьез тревожило. И, что бы ни случилось, это всегда помогало.

Элли, дрожа на своей койке, вознесла беззвучную молитву.

Молилась она за Эдди Флинна, Кейт и Гарри – и за то, чтобы они вытащили ее отсюда ко всем чертям.