В этой стране есть много чего, что может вас убить. Оружие… Наркотики… Болезни… Автомобильные аварии… Добавьте к этому списку арест и официально предъявленное обвинение в совершении какого-либо преступления. Так называемая система правосудия способна уничтожить вас с такой же быстротой, как автомат в руках у бандита.

Первое, чего вы при этом лишаетесь, – это ваше достоинство. Сидение в клетке с тридцатью другими людьми, жизнь которых катастрофически перевернулась с ног на голову, сказывается на вашей душе далеко не благотворно. Те, кто думает, будто уже достиг дна, просто не в курсе, что существует и совершенно другой, подземный уровень. Где ваше достоинство обдирают с вас, словно кожицу с луковицы.

Сидя напротив меня и Кейт в комнате для допросов, в ожидании слушания касательно освобождения под залог, Элли все еще сохраняла остатки собственного достоинства. Она умылась. Уложила волосы. Я надеялся, что она и дальше не станет опускать руки. Самое худшее в таких случаях – это просто на все забить и плыть по течению.

– Это Эдди, – сообщила ей Кейт. – Мы с ним будем представлять ваши интересы в этом деле. Ну, как ваше настроение?

– Я все еще не могу есть. В горле и желудке просто… В общем, нехорошо. Спасибо, что помогаете мне. Я слышала о вас двоих на «Тик-Токе». И следила за кое-какими вашими делами. Мне и вправду нужна ваша помощь…

Мне доводилось сидеть напротив самых разных людей, оказавшихся в подобной ситуации. И достаточно легко понять, кто из них уже практически видит себя в наручниках и тюремной робе. Таких видать сразу. В их поведении так и сквозит покорность судьбе – не то чтобы полное смирение, но близко. У тех, кто неожиданно для себя угодил в мясорубку, которую представляет собой наша правовая система, на лице всегда написано то же самое, что я видел сейчас перед собой. Шок. Ужас. Всепоглощающий страх. Они не знают, что их ждет, и понятия не имеют, как оказались в подобной ситуации.

– Вы не выяснили какие-то подробности про Джеймса и Харриет? Я до сих пор не знаю, что с ними случилось… Господи! Их родители… Вы должны сказать им, что это не моих рук дело! Я терпеть не могу насилия… Случилось что-то чертовски ужасное, но я… Я любила их! Они причинили мне такую боль, но я любила их!..

Молодая женщина напротив нас разразилась душераздирающими рыданиями, обхватив себя за грудь, словно та могла лопнуть. Она была молода и явно обладала незаурядным талантом и интеллектом, но ведь за последние недели Элли прошла через натуральный ад. Сначала измена любимого человека, когда вся ее жизнь рухнула буквально на глазах у всего мира, а теперь еще этот любимый человек и ее лучшая подруга мертвы… Да и сама она едва выжила после покушения на свою жизнь.

И все же осталась все той же Элли Паркер… Не жалела себя, не забрасывала нас сотнями вопросов о том, что будет дальше и как ей отсюда выбраться, – она оплакивала потерю своего мужа и подруги. И думала о том, какую невыносимую боль могут испытывать родители Джеймса и Харриет.

Мне понравилась Элли Паркер.

– Пока что от полиции мы больше ничего не слышали, – сказала Кейт. – Но по-прежнему пытаемся узнать больше. И ищем способы удостоверить ваши показания касательно того парня с чемоданом – Логана. На данный момент нам не известно, настоящее ли это имя – а если даже и настоящее, то непонятно, имя это или фамилия, – а это значит, что в одном только Нью-Йорке тысячи потенциальных Логанов. Нам нужно нечто гораздо большее, если мы хотим найти этого человека.

Лицо Элли было залито слезами, и все же она кивнула Кейт, стараясь слушать сквозь боль.

– Элли, единственный способ справиться с этой ситуацией – действовать последовательно, шаг за шагом, – вмешался я. – И первым шагом должно стать ваше освобождение на поруки, которого мы намерены добиться. Вы уже предоставили Кейт всю свою финансовую информацию. Вы зарабатываете в районе ста пятидесяти тысяч в год – в какие-то годы больше, в какие-то меньше. У вас имеются сбережения в размере шестидесяти тысяч долларов, и вы можете обналичить кое-какие ценные бумаги, чтобы увеличить эту сумму. В случае с освобождением подсудимого из-под стражи судья обычно требует внести денежный залог, – по сути, это такое же обещание явиться в суд для последующего разбирательства, как и подписка о невыезде, только в финансовом выражении. Если вы не явитесь, этих денег вам больше не видать. Итак, на какой сумме, на наш общий взгляд, мы можем резонно остановиться – сто тысяч?

Она кивнула.

– О'кей, на данный момент этого должно быть достаточно. Вам придется внести лишь определенный процент от суммы залога, которую назначит суд[18]. Если только нам не попадется сумасшедший судья, который назначит какую-нибудь совершенно грабительскую сумму, вы выйдете отсюда прямо сегодня.

Элли прикрыла рот рукой, опять всхлипнув. Слушала она нас внимательно и все понимала, но это была молодая женщина, которая сейчас едва была способна даже просто удержаться на стуле.

– Элли, мне нужно, чтобы вы подписали вот это. Это разрешение на получение вашей истории болезни из больницы. Нам нужно попытаться выяснить, что с вами случилось в той квартире.

Уже немного придя в себя, Элли подписала бланк и подвинула ручку и бумагу обратно через стол.

– Увидимся чуть позже, в суде. В своей камере ни с кем из остальных задержанных не разговаривайте, – предупредил я, хотя, как мне на сей раз показалось, она не восприняла эти мои слова всерьез.

– Элли, я знаю, что сейчас вы проходите через ад, но вам лучше прислушаться к Эдди, – вмешалась Кейт. – Сейчас вам нельзя доверять никому из окружающих вас людей, кроме нас. Окружной прокурор или полицейские, скорей всего, попросят кого-нибудь из задержанных поговорить с вами и вытянуть из вас что-то вроде признания. Так что ни с кем не разговаривать! Понятно?

Теперь Элли вроде как поняла. Вытерла глаза. Кивнула.

– Спасибо вам. Простите меня… Простите. Я ни с кем не буду разговаривать…

Дрожа всем телом, она поднялась из-за стола, и дверь у нее за спиной сразу же открылась. Надзиратель башней возвышался над ней. Элли шел уже третий десяток лет, но выглядела она намного моложе. Тюремные спортивные штаны были ей велики, она казалась совсем маленькой и явно боялась этого места. Страх у нее на лице напомнил мне о моей дочери. Такое же выражение я заметил на лице у Эми, когда недавно забирал ее из школы. Я вдруг почувствовал, что очень хочу защитить Элли Паркер. Эми окружала ее семья, а также Блок, Лейк, Гарри и я. Родителей Элли давно не было в живых. Ее мужа убили, равно как и ее лучшую подругу. Она осталась одна-одинешенька в этом своем кошмаре.

Но теперь Элли уже была не одна.

Надзиратель вывел ее за железную дверь, а мы с Кейт направились обратно в суд.

– Кейт, нам обязательно нужно спасти этого ребенка, – сказал я.

– Надеюсь, у нас выйдет освободить ее под подписку, – отозвалась Кейт.

Я кивнул, но от каких-либо слов воздержался. И ума, и опыта у Кейт хватало, и она уже успела побывать в переделках, но эта система еще не разбила ей сердце. Я надеялся, что этого никогда не произойдет, но в нашей работе случается и такое. Даже прожженные жизнью адвокаты по уголовным делам, у которых шкура потолще мозолей на ладонях портового грузчика, порой вдруг принимают беды клиента чересчур близко к сердцу. Кейт была примерно того же возраста, что и Элли. Я предположил, что она видела в нашей нынешней клиентке себя – ну или хотя бы какую-то часть себя. Такова уж особенность нашей правовой системы: неважно, кто ты такой и что собой представляешь – такое может случиться абсолютно с кем угодно, и когда это случается, гибельные последствия столь же неотвратимы.

В коридоре перед судебным залом, в котором проводились предварительные слушания, толпились люди, почти все скамейки, выстроившиеся вдоль серых стен, были заняты.

– От Блок пока что ничего не слышно? – спросил я.

Кейт покачала головой.

Мы подошли к перечню судебных дел, прикрепленному к стене, и нашли там имя Элли. Она была в списке судьи Баскена. Судья нам достался далеко не самый худший. Вся штука с залогом в том, что здесь нет каких-либо жестких правил – есть лишь кое-какие прецеденты и приблизительные рекомендации, но сумма залога может варьироваться от десяти долларов до трех миллиардов, а иногда и выше. Она должна соответствовать доходам подсудимого и тяжести преступления, в котором он обвиняется, и служить гарантией того, что он не сбежит. Того, чтобы явиться в суд было в его интересах.

Баскен и двойное убийство первой степени? По моим прикидкам, Баскен мог запросить порядка трех миллионов. А то и больше. Тогда нам потребуется «план Б». Поручитель. За определенную плату и при условии сохранности суммы залога поручители могут помочь людям выйти под подписку о невыезде. Но есть и ряд ограничений. Большинство поручителей избегают судебных разбирательств по делам об убийствах – дело больно уж рискованное, а обвиняемый, как правило, не располагает суммой, достаточной для погашения залога, и если он даст деру, поручитель может остаться с носом.

– Ты готова сама разобраться с этим слушанием, если его сейчас объявят? Я хотел бы прощупать почву касательно поручителя, – сказал я.

– Конечно. И с кем ты думаешь пообщаться? Надеюсь, это будет хороший поручитель?

– Ну уж нет, – ответил я. – Мне нужен такой, что хуже не бывает.

Кейт как-то странно посмотрела на меня.

– Это что, очередная эдди-флинновская фишка, которую я все равно не пойму, и лучше мне ничего об этом не знать?

– Типа того.

– Просто замечательно!

Если вы хотите знать, что творится в здании суда, у вас есть два варианта. Вы можете закорешиться с сотрудниками службы безопасности или, если в здании есть кафе или столовка, с людьми, которые там работают. На задах того здания, что на Сентер-стрит, 100, есть крошечная кофейня, где продают сэндвичи, пончики и, если вы правильный покупатель, то и сплетни со слухами.

– Не дашь ли мне горячего кофейку и пончик с глазурью, Рената?

Рената проработала в этом заведении уже десять лет. Разливала кофе по чашкам, готовила сэндвичи, время от времени протирала светящуюся вывеску над прилавком, которая была такой старой, что когда пластиковые буквы на магнитах отваливались от нее и ломались, найти им замену было уже невозможно. Буква «О» в слове «КОФЕ» была здесь дорисована маркером.

Карты здесь не принимают. Только нал. И желательно следить за тем, чтобы чаевые, опускаемые в специальную баночку на прилавке, по определению не производили никакого шума – позвякивание медяков, проваливающихся в эту баночку, скорее всего, вызовет неодобрительный взгляд Ренаты.

– Эдди Флинн, ты сегодня работаешь со всеми плохими людьми?

– А что мне остается – какой же суд без прокурора?

– Ты очень плохой человек, – сказала она, смеясь.

– Всяко случается, – отозвался я, опуская в банку для чаевых двадцатку и проследив за тем, чтобы Рената это заметила. – Послушай, сейчас я как раз ищу плохого человека.

– Ты как раз по адресу.

– Я не имею в виду обвиняемого. Мне нужен поручитель. Кто-нибудь с очень плохой репутацией. Я знаю кое-кого, но мне нужен такой, на ком реально пробы негде ставить. Не слышала каких-нибудь разговоров в последнее время?

Она положила на стеклянный прилавок салфетку, а сверху – два пончика.

– Я хотел только один пончик.

– Ты слишком худой, тебе нужно нормально питаться, – заметила Рената. – Знаю я одного… Слышала, как кое-кто жаловался на него. Ричард, как его…

– Ричард Рейнольдс? – уточнил я.

– Он самый. Последнюю шкуру с людей дерет. Лупит такой процент, что у них глаза на лоб лезут.

Я слышал о Рейнольдсе пару-тройку историй несколько лет назад – как и о полудюжине других поручителей. Судебная система всегда предоставляет возможность сорвать хороший куш, ободрать кого-нибудь как липку или даже чего похуже. Большинство поручителей достойно выполняют свои обязанности, но репутация у этой профессии в целом неважнецкая. Конечно, не настолько, как у адвокатов защиты.

Тем не менее репутация Ричарда Рейнольдса была достаточно плохой, чтобы наградить его одним прозвищем. Совершенно очевидным.

– Спасибо, Рената, – поблагодарил я, забирая кофе и пончики.

Выйдя из кофейни, свернул за угол и отхлебнул кофе, а пончики отдал двум каким-то мальчишкам – явно братьям, которые сидели на полу, прислонившись спинами к стене. Похоже, они дожидались, пока кого-то из их родителей не выпустят на поруки. Трудно было понять, молились ли они о том, чтобы тот вышел на свободу, или чтобы оставался за решеткой. Одному было, наверное, лет шестнадцать, а другому тринадцать, и выглядели они так, словно давненько не видели приличной еды или новой пары обуви.

Когда я отдал им пончики, ребятишки ничего не сказали. В этом не было необходимости. Они просто съели их. И этого было достаточно.

Пока Кейт находилась в суде, я слонялся по коридорам, приглядывая за вывешенными у дверей залов списками дел и оценивая настроение судьи Баскена. А еще высматривая копов.

Чтобы засечь детектива Билла Сакса, много времени не потребовалось. Он был облачен в свою обычную униформу. Не полицейскую униформу – по крайней мере, не в общепринятом смысле этого слова. На Саксе была клетчатая рубашка, туго обтягивающая его выступающий животик и заправленная в темно-синие брюки. Он вообще малость полноват – в принципе, ничего страшного, если б не его привычка носить рубашку и брюки на размер меньше положенного. Из-за его брюшка и профессии нагрузка на брючный ремень Сакса приходилась приличная: на правом бедре у него висела пустая кобура для «Глока» (полицейские обязаны сдавать огнестрельное оружие на пункте досмотра), на левом боку болталась связка ключей весом фунта в три – наверное, для того, чтобы компенсировать вес «Глока» справа. А с шеи свисало на шнурках с полдюжины всяких карточек и удостоверений, в том числе жетон полиции Нью-Йорка. В двух сумочках на липучках, прицепленных к ремню сзади, хранились дополнительные магазины для «Глока» и наручники, а в прицепной сумке побольше рядом с ними – блокнот и ручка.

Сакс уже достиг того уровня опыта и должности, когда от него не требовалось преследовать подозреваемых на своих двоих. Вовремя, ничего не скажешь. У него ушло десять лет работы патрульным, чтобы дослужиться до детектива, и это время явно сказалось на его копытах. При всяком удобном случае, вроде как сегодня, Сакс надевал на них черные «кроксы» поверх толстых черных шерстяных носков, словно какой-нибудь садовод-любитель, собирающийся покопаться на своем огороде.

Довершали этот ансамбль шикарные усы и солнцезащитные очки «Окли».

Он был явно из тех людей, которые от корки до корки изучают инструкции ко всем устройствам, имеющимся в доме. Дважды.

Сейчас Сакс разговаривал с Бернис Мазур, еще одной рабочей пчелкой в системе правосудия, только из прокуратуры. Появилась там Бернис еще в те времена, когда окружным прокурором была Мириам Салливан, моя старинная спарринг-партнерша. Бернис был сорок один год, у нее было пятеро детей, ни один из которых еще не достиг возраста гражданского совершеннолетия, и два года назад она развелась. Бернис носила темно-зеленые костюмы, белые рубашки и очки с толстыми стеклами, которые либо едва держались на самом кончике носа, либо болтались на золотой цепочке на шее. У нее всегда была при себе толстенная охапка папок, которую она с непринужденной легкостью удерживала возле груди, а с локтя у нее свисала здоровенная сумка, весящая как минимум фунтов двадцать. В этой плотно набитой сумке лежали лэптоп, футляры для очков, полдюжины блокнотов и полсотни шариковых ручек, только в половине из которых еще оставалась паста.

Поскольку наставницей Бернис была Мириам – или, может, по той причине, что Бернис изначально обладала тем характером, которого Мириам ожидала от своих помощниц, – я всегда считал Бернис непоколебимо справедливой, высокопрофессиональной и довольно беззлобной теткой.

Билл Сакс разговаривал с Бернис поверх папки с бумагами, в которую то и дело заглядывал. Видать, посвящал ее в подробности дела Элли Паркер перед слушанием о привлечении к уголовной ответственности.

Оставив их спокойно общаться, я зашел в зал, где обнаружил Кейт, которая сидела на скамье, наблюдая за ходом прочих слушаний.

– Дело Элли Паркер ведет Бернис, – прошептал я.

– Наконец-то Элли хоть в чем-то повезло. Мне нравится Бернис, – отозвалась Кейт.

– Мне тоже. Я просто надеюсь, что судья Баскен будет держаться в рамках. Обычно всё с ним в порядке, но может и моча вдруг в голову ударить. А от судьи с мочой в голове не жди ничего хорошего.

– До сих пор он был довольно благоразумен. Никто его пока что не разозлил. Я думаю, что все сегодня нормально сложится, постучи по дереву, – сказала Кейт, легонько постукав костяшками пальцев по скамье под нами.

Вскоре в зал суда вошла Бернис, а за ней – Билл Сакс.

Бернис объявила о начале слушаний по делу Элли Паркер. Мы с Кейт направились к столу защиты. Я заметил, что едва только прозвучало название дела, как что-то промелькнуло на брылястой физиономии Баскена. Он уже явно слышал об этом деле. Должно быть, в новостях – а кто не слышал? Тем не менее это заставило меня занервничать, и у меня вдруг возникло дурное предчувствие.

Когда Кейт и Бернис обменялись обычными в таких случаях формальностями, в зал провели Элли – в наручниках и залитых слезами тюремных трениках, дрожащую всем телом, с широко раскрытыми глазами. Я посоветовал ей выдохнуть – мол, слушание закончится всего через несколько минут.

– Ваша честь, сторона обвинения выступает против освобождения под подписку о невыезде! Это все-таки двойное убийство. Подсудимая – статусная медийная личность, хотя обвинение признает, что у нее безупречное прошлое. Если суд все-таки вынесет решение об освобождении на поруки, мы попросим установить залог в размере одного миллиона долларов.

Бернис прочла наши финансовые выкладки. Все тут было по-честному. И я мысленно поблагодарил ее.

– Одного миллиона? – переспросил судья Баскен. – А это не то дело об убийствах в «Тик-Токе», о котором только и говорят во всех новостях?

Вот же блин… Все-таки ударила ему моча в голову, чего мы так опасались.

– Совершенно верно, ваша честь. Я пообщалась со службой надзора за условно освобожденными касательно жизненных обстоятельств и материального положения подсудимой. Одного миллиона долларов должно быть достаточно, чтобы обеспечить ее явку в суд. Сумма вполне соответствует серьезности обвинений. Однако этот вопрос остается на усмотрение суда, – сказала Бернис.

Прежде чем Кейт или я успели что-либо сказать, Баскен закусил удила. Как и все судьи, он никогда не был в восторге от публичной огласки неверных решений. Поскольку этому делу явно предстояло стать объектом пристального внимания СМИ, Баскену меньше всего хотелось, чтобы какой-нибудь юридический аналитик на Си-эн-эн раскритиковал его за то, что он назначил слишком низкий залог. Общественность считает, что любой, кто хотя бы мало-мальски известен широкой публике, при этом еще и мультимиллионер – пусть даже это, натурально, не может быть еще дальше от реальности. Баскен не думал ни об обвиняемой, ни о том, как обеспечить ее явку в суд, – он думал о колонках в газетах и возможных обвинениях в излишне мягком отношении к знаменитостям.

– Суд должен быть уверен, что обвиняемая точно вернется, чтобы присутствовать на судебных заседаниях, и суду известно о ее принадлежности к знаменитостям и финансовых возможностях. Поэтому я устанавливаю залог в размере одного миллиона долларов…

Я услышал, как Кейт рядом со мной облегченно выдохнула, ее напряженно сжавшиеся плечи заметно расслабились. Такую сумму залога мы вполне могли потянуть.

Я по-прежнему задерживал дыхание. Баскен еще не закончил.

– …а также денежный депозит в размере одного миллиона долларов наличными. Следующее дело!

Кейт выступила с возражением, я тоже, но Баскен лишь бросил на нас неодобрительный взгляд, а секретарь уже объявлял очередное слушание. Средств у Элли хватало лишь на то, чтобы внести обычный процент с суммы судебного залога в размере одного миллиона долларов. Миллиона налом в дополнение к этому у нее не имелось.

Элли Паркер всю трясло, когда двое сотрудников следственного изолятора практически выволокли ее из зала суда, подхватив под локти. Паника сковала ей руки и ноги; она не сопротивлялась и едва могла стоять. Лишь вопрошала: «Что происходит? Что происходит? Что со мной происходит?»

Я повернулся к Кейт, сказал:

– Пойди и скажи ей, что через сорок восемь часов я вытащу ее оттуда.

– Я не собираюсь ей врать. Где, черт возьми, ты собираешься достать миллион долларов наличными? – бросила она.

Я лишь плотно сжал губы.

Кейт все поняла. Покачав головой, сказала:

– Вряд ли я хочу это знать.