Клан разъехался за три дня.

Я не думал, что это будет так заметно. Гости приезжали неделю, стояли на рейде, шумели, ели, спорили — а потом ушли, и посёлок остался не такой, каким был до них.

Пустее.

Вместе с чужими лодками ушли и наши.

Половина людей отца — семеро мужчин, из них четверо с открытыми вратами, — ушла на средний берег на второй день после Совета.

Провожали их у причала, как провожают на промысел: с мешками, с сухарями, с наказами не дурить.

Гейра среди них уже не было. Гейр лежал за посёлком, под камнями.

— К весне вернутся, — сказал отец, глядя вслед.

Он в это не верил, и я это слышал.

На северную линию поставили новых.

Это тоже было правильно, и я устал повторять себе, насколько это было правильно.

Совет взял линию под общее ведение — значит, стоят на ней теперь не люди чьего-то дома, а люди Совета, набранные со всех берегов и сменяемые по общему списку.

Так честнее. Так и должно быть.

Вот только вместо семи человек, знавших эти скалы с детства, на семи вышках оказалось четверо, и трое из них были не наши.

Гест остался.

Его хотели снять — по списку выходило, что четвёртая теперь за домом с южного берега, — и он пришёл к Асгейру и сказал, что не пойдёт. Асгейр спросил почему. Гест сказал: «Двадцать лет».

Больше он ничего не объяснял, и его оставили, потому что спорить со стариком, который двадцать лет добровольно берёт худшую вахту в клане, никому не хотелось.

Я видел его перед уходом на пост. Он шёл через посёлок с мешком за плечом, маленький, сухой, и на ходу проверял узел на верёвке, которую всегда носил с собой.

— Опору так и не выправили, — сказал он мне вместо приветствия.

— Знаю. Не успели.

— Ну и ладно, — сказал Гест. — Я привязываюсь.

Шесть дней ничего не происходило.

Это были странные шесть дней. Мы работали — я у Брина, отец на воде, Хельга где придётся, — и всё это время у меня в голове шёл счёт.

Девятнадцать. Восемнадцать. Семнадцать.

Люди в посёлке считали тоже. Я это видел по мелочам.

Как рано стали закрывать двери. Как перестали пускать детей за верхнюю улицу. Как у длинного дома появилась ночная стража, которой отродясь не бывало.

И по тому, что за шесть дней ни один человек не сказал мне ни одного дурного слова.

Это было хуже всего. Про меня перестали говорить — не потому, что перестали думать, а потому что появилось о чём думать помимо меня.

На пятый день Хельга сказала за ужином:

— Плохо.

— Что плохо?

— Тихо, — сказала она. — Тварь была одна и пришла в одну ночь. Потом три недели ничего. Значит, они приходят не подряд. Значит, копятся.

Отец посмотрел на неё поверх миски.

— Ты откуда это взяла?

— Ниоткуда, — сказала Хельга. — Просто так с волками бывает.

На шестой день Кассий ушёл на север.

Он сказал об этом мне одному, у мастерской, коротко.

— Пройду линию. Пройду все семь. Вернусь на третий день.

— Зачем?

— Затем, что я мерил воду, а надо мерить людей. — Он поправил лямку. — Совет отдал линию под общее ведение шесть дней назад. Я хочу посмотреть, как это выглядит на месте.

— Асгейр вам не поверит на слово.

— Асгейр не поверит и на слово, и не на слово, — сказал Кассий. — Но если я пройду все семь и запишу, кто где стоит и что знает, — это будет уже не слово.

Он ушёл до рассвета.

Я потом много раз возвращался мыслями к этому разговору. Не потому, что в нём было что-то особенное. Просто он оказался последним, что случилось в моей жизни до того, как всё сдвинулось.

Сигнал пришёл на седьмой день, перед рассветом.

Три коротких. Один долгий.

И через промежуток — снова три коротких и один долгий, и ещё раз, и ещё, без остановки, пока звук не оборвался на середине.

Я вылетел на улицу в чём был.

Небо на востоке уже серело, и в этом сером свете было видно, как по всему посёлку открываются двери. Люди выходили молча — за месяц выучились.

Хельга уже стояла на пороге с топором.

— Откуда? — спросил я.

Она слушала.

— С севера, — сказала она. — С линии.

— Какая вышка?

— Не знаю. Далеко.

Мы стояли и слушали, и рог не повторился.

Он повторился через полчаса — ближе, с первой вышки, той, что в часе ходьбы от посёлка.

А ещё через полчаса они вышли из воды у лодочных сараев.

Их было три.

Про тот бой я помню меньше, чем про первый, и это, наверное, естественно: в первый раз я стоял в тени между сараями и смотрел, а во второй раз мне было чем заняться.

Помню начало.

Они вышли не там, где вышла первая. Первая полезла на причал, на настил, на людей. Эти обошли причал стороной и пошли берегом — к сараям, где вытащенные на зиму лодки, и дальше вверх, к нижней улице.

Они шли на дома.

И вот тут я понял, что вся оборона посёлка, которую мы обсуждали три недели, была выстроена неправильно.

Мы держали причал, потому что первая пришла на причал. Мы поставили факелы на причале, сложили дрова на причале, и там же собрались люди.

А эти пошли в обход.

— Уводи! — крикнул мне Асгейр, пробегая мимо. — Верхнюю улицу уводи за длинный дом! Бегом!

Я побежал.

Следующие полчаса я никого не убивал и никого не спасал в том смысле, в каком это делают в сагах.

Я стучал в двери.

Двадцать три двора верхней улицы, и в каждом надо было достучаться, объяснить в трёх словах, куда идти, и бежать дальше.

Где-то открывали сразу.

Где-то не открывали, потому что решили, что безопаснее внутри.

Приходилось орать через дверь, что нет, не безопаснее. Что дом им не крепость. Что доски у них в две ладони толщиной и я сам эти доски ставил.

В одном дворе меня не пустили вовсе, и я потерял на этом время.

В другом старуха не могла идти, и я нёс её на спине до длинного дома, а она всю дорогу говорила мне, что я хороший мальчик и что она всегда это знала.

Это была Гудрун.

Я не сказал ей ничего.

Бой я увидел уже с площади, куда согнали людей.

Оттуда видно нижнюю улицу и промежуток между сараями, и в этом промежутке дрались.

Двух тварей держали у сараев.

Там было узко — проход между двумя длинными сараями, шагов в шесть шириной.

Туда встали все, кто успел добежать: Асгейр, Торкель, братья с северного края, Ольгерд, четверо из дома Серого Паруса, кто-то из приезжих, задержавшихся после Совета.

Я насчитал шестнадцать человек и, наверное, ошибся в меньшую сторону: задние стояли в три ряда и оттуда подавали вперёд гарпуны.

Держали в горловине, не давая выйти на простор. Это была правильная работа: не убить, а не пустить.

Третья прорвалась выше.

Её встретила Хельга.

Я до сих пор не могу решить, что я тогда почувствовал.

Она вышла ей навстречу одна, на открытое место.

Это было самое разумное, что можно было сделать: за спиной у неё была улица с домами, и если бы тварь пошла туда, её не остановил бы никто.

Она держала три шага.

Ровно три, как на площадке за домом, как на манекене, как всегда. Тварь бросалась — Хельга смещалась, и воздух между ними рвался, и по шкуре удары ложилось поперёк.

Я стоял на площади с Гудрун на руках и смотрел, как моя сестра работает.

Это было красиво.

Я тогда впервые понял, что имеют в виду, когда говорят про воинов такое.

До этого я знал только, что Хельга сильнее меня и что мне до неё не дотянуться.

А в то утро я увидел, что она делает. Не просто бьёт — ведёт: шаг за шагом, заход за заходом, отжимая тварь от улицы вниз, к сараям, к тем шестнадцати, что держали горловину.

Она загоняла её к остальным.

Это заняло, наверное, минуты три.

На четвёртой минуте тварь перестала бросаться и просто пошла вперёд.

Не рывком. Ровно, не разгоняясь, — так, как идёт человек, решивший, что хватит.

Хельга ударила ещё раз, и ещё, и это её не остановило.

И тогда она отступила на шаг вместо трёх.

Я знаю, что случилось дальше, потому что видел это с площади, шагов с восьмидесяти.

Тварь достала её левой — той, что втрое длиннее задней и гнётся не туда.

Хельга успела принять на топор.

Топор выдержал. Не выдержало плечо: её сбило с ног и протащило по камням шагов пять.

Она встала.

Вот это я запомню до конца жизни: она встала. Не отползла, не позвала на помощь — встала, левая рука висит, и подняла топор одной правой.

К ней бежали.

Пятеро — с нашей стороны, от площади: двое отцовских, оставшихся после перевода, и трое с нижней улицы. Я видел их со спины и видел расстояние, и посчитал за них, потому что не считать не умею.

Им оставалось шагов сорок.

Сорок шагов в гору по камню — двадцать ударов сердца.

У Хельги их не было.

Тварь пошла на неё снова.

И тут её ударили сбоку — Свенн, у которого сломанное ребро и вывихнутое плечо и который вообще не должен был там находиться, ударил один раз в бок, здоровой рукой, коротко и криво.

Этого хватило, чтобы тварь развернулась к нему.

Этого хватило на двадцать ударов сердца.

За двадцать ударов сердца добежали пятеро.

Я не участвовал ни в одном из этих двадцати ударов.

Я стоял на площади, держал на руках девяностовосьмилетнюю старуху и смотрел, как убивают мою сестру.

И ничего не мог сделать, потому что до них было восемьдесят шагов, а у меня были стойка, нож и четыре года махания кулаками.

Гудрун сказала мне на ухо, очень спокойно:

— Не смотри.

Я продолжил смотреть.

Всех троих добили к рассвету.

Потери считали до полудня.

Хравн — тот, который не любил мёртвую воду и трижды за поход проверял, не оборвался ли лаг, — погиб сразу, у сараев, ещё до того, как встали в горловину.

Его нашли под опрокинутой лодкой. Лодку он, судя по всему, пытался опрокинуть сам, чтобы закрыть проход.

Двое из дома Серого Паруса.

Один приезжий, оставшийся после Совета.

Четверо.

Раненых — одиннадцать. Из них тяжело — трое.

Хельга была среди троих.

Уна возилась с ней два часа.

Потом вымыла руки и ещё какое-то время молчала — дольше, чем нужно, чтобы просто подобрать слова.

Мать это заметила первой.

— Уна.

— Кость раздроблена, — сказала Уна. — Не вывихнута. Раздроблена, в трёх местах, и одно скверное.

— И?

— И срастётся. — Уна повернулась к нам. — Не быстро. Месяц лежать, потом ещё несколько месяцев ничего тяжелее ложки. К весне разработает. Этой осенью топора не возьмёт.

Мать села.

Я стоял и смотрел, как у неё уходит из лица напряжение, — и не понимал, почему у Уны при этом лицо не меняется.

— Вы чего-то не сказали, — сказал я.

Уна вытерла руки о передник.

— Я два часа боялась не за кость, — сказала она. — Кость у неё срастётся, у неё врата. Я на своём веку таких раздробленных десятка полтора видела, и все ходят. Один из них до сих пор гребёт.

— Тогда чего вы боялись?

— Что оторвано.

Она сказала это спокойно, как говорят о работе.

— Когда её принесли, я под кровью не видела, что там с рукой, — сказала Уна. — Она висела. Могло быть и так, что держится на коже.

— И что тогда?

— Тогда бы я ничего не сделала.

Уна села на лавку у стены — она за эти два часа устала, кажется, больше, чем за всю ночь.

— Я лечу раны, — сказала она. — Собрать кость, зашить, вытянуть заразу — это я умею, и врата вам это всё быстро закроют. А того, чего нет, я не верну. И никто в трёх фьордах не вернёт.

— Кто-то же может?

— Может. Говорят, что может. — Она пожала плечами. — Для этого нужны врата, которых тут ни у кого нет и никогда не было. Я такого человека в жизни не видела и не знаю никого, кто бы видел. Знаю только, что ищут их годами и платят столько, сколько наш посёлок за десять лет не соберёт.

Она встала.

— Так что у вас сегодня хороший день, — сказала Уна без всякой злости. — Раздроблено — это хорошо. Я сегодня два часа думала, что скажу вам «всё плохо».

И ушла.

Мы остались втроём, и никому от этого «хорошего дня» легче не стало.

Я сидел у её постели. Мать вышла проводить Уну, и мы остались вдвоём.

— Я отступила на шаг, — сказала Хельга в потолок.

— Ты держала её дольше, чем смог бы любой в посёлке.

— Я отступила на шаг, — повторила Хельга. — Три шага — моё расстояние. Один шаг — уже её. Я это знала. Я тебя этому учила.

Она закрыла глаза.

— Устала, — сказала она. — Вот и всё объяснение. Просто устала на четвёртой минуте.

Про Геста узнали к вечеру.

С четвёртой вышки пришёл человек — не Гест, другой, с шестой, который шёл сменяться и завернул.

Он рассказал так.

Гест увидел их в темноте, с воды. Не разглядел сколько — но понял, что не одна. Дал сигнал: три коротких, один долгий. Потом дал ещё раз. Потом ещё.

По уставу линии сигнал передают дальше: услышал — повторил, и так до посёлка, за час.

Его никто не повторил.

На третьей вышке новый человек с южного берега услышал рог и решил, что сегодня учения.

Ему про учения говорили: дважды в год их устраивают среди ночи, без предупреждения, и пугаться не надо.

Он и не испугался. Лежал, слушал, как далеко на севере повторяют сигнал, и ждал, когда прибегут проверять, не проспал ли он.

Никто не прибежал.

На второй не услышали вовсе, потому что там в ту ночь не стоял никто.

Гест дал сигнал одиннадцать раз.

Потом слез с вышки, взял свою верёвку и пошёл к первой вышке пешком, вдоль скал, в темноте — четыре часа хода для молодого.

Дошёл.

Разбудил там людей и заставил дать рог.

И умер у подножия первой вышки, сидя, привалившись спиной к опоре, — от сердца, как сказала потом Уна.

Ему было восемьдесят два года.

Свенна я нашёл вечером у Уны.

Она его ругала — тем особенным ровным голосом, каким ругают людей, за которых по-настоящему боятся.

У него разошлись два шва на брови, треснуло второе ребро, и здоровое плечо теперь тоже было не совсем здоровым.

— Ты понимаешь, что ты дурак? — говорила Уна, не отрываясь от работы. — Ты понимаешь, что ты с одной рукой полез на то, что взрослых людей на части рвёт?

— Понимаю, — сказал Свенн.

— И полез бы снова?

— Полез бы.

Уна замолчала и стала работать быстрее.

Я стоял в дверях и ждал.

Когда она ушла за водой, Свенн повернул голову.

— Твоя сестра как?

— Плечо раздроблено. Срастётся, но не скоро. Этой осенью топора не возьмёт.

Он закрыл глаза.

— Плохо, — сказал он.

— Свенн.

— Не надо.

— Дай сказать.

— Не надо, — повторил он, не открывая глаз. — Я не для тебя это делал. Я вообще не думал. Я увидел, что она там одна, и всё.

— Всё равно спасибо.

Он не ответил.

Я уже развернулся уходить, когда он сказал в потолок:

— Она четыре минуты держала три шага. Одна. — Пауза. — У меня два. Я бы полминуты не выстоял.

Я остановился.

Это было первое, что я услышал от Свенна за шестнадцать лет, в чём он признавал, что кто-то лучше него.

— Скажи ей, — добавил он. — Не сейчас. Потом, когда встанет.

Кассий вернулся на следующий день, к вечеру, — на день раньше, чем обещал.

Он вошёл в посёлок с севера, и я увидел его первым, потому что сидел на верхней улице и смотрел в этот момент в ту сторону.

Он был грязный.

Вот это меня и зацепило сразу. За две недели я ни разу не видел его иначе как в сухом и чистом.

А тут — глина по колено, рукав распорот, и шёл он не своим ровным шагом, а как ходят люди, которые не спали.

— Я его нашёл, — сказал он вместо приветствия.

— Геста?

— У первой вышки. — Кассий сел прямо на землю, где стоял. — Раньше вас. Я шёл с шестой и вышел к первой на рассвете.

Он молчал какое-то время.

— Он дошёл, — сказал Кассий. — Четыре часа по скалам, в темноте, в восемьдесят два года. Я потом прошёл этот участок днём и с верёвкой, и мне было тяжело.

Я сел рядом.

И только теперь как следует его разглядел.

Глина была не только на сапогах. Она была на локтях и на бедре, будто он полз.

Рукав распорот от плеча до локтя, и распорот не по шву. Под ногтями что-то чёрное.

И запах — тот самый, минеральный, холодный, который я теперь узнаю где угодно.

— Вы видели тварь, — сказал я.

Кассий не ответил сразу.

— Одна отделилась, — сказал он потом. — Их было четыре, а не три. Четвёртая не пошла к посёлку. Она пошла берегом на север.

— Куда?

— К седьмой вышке.

Я похолодел.

На седьмой стоял парень из дома Серого Паруса. Третий месяц. Тот самый, который две недели назад всю ночь рассказывал мне, как ему скучно и как он мечтает, чтобы хоть что-нибудь случилось.

— Я нашёл след на второй день, — сказал Кассий. — Свежий. Он идёт ровно, без петель, как идут по знакомой дороге. Я пошёл за ним.

— И?

— Двое суток.

— И?

Кассий смотрел на воду.

— Я тебе про это сегодня не расскажу, — сказал он.

Я сидел рядом с ним на земле и очень долго молчал.

— Вы сказали, что отвечаете честно и сразу на всё, что касается воды, тварей и того, как мне не умереть, — сказал я наконец. — Вы сами это сказали, девять дней назад, на дороге от Трескового фьорда.

— Сказал.

— Тварь — это тварь.

— Тварь — это тварь, — согласился он.

— Значит, вы сейчас нарушили собственное правило.

Кассий повернул ко мне лицо, и мне на секунду показалось, что он собирается объяснить.

— Да, — сказал он. — Нарушил. Сейчас есть вопросы важнее.

И всё.

Я мог настаивать. Я хотел настаивать — так, как хочется дожать доску, которая почти легла.

Но у него в руках была стопка исписанной бумаги, а у первой вышки лежал мёртвый старик, и он был прав: вопросы важнее действительно были.

— Расскажите про линию.

Он достал из тубуса бумаги. Их было много — не три дощечки, как у меня после юга, а десяток листов, исписанных мелко и с двух сторон.

— По уставу линии, — сказал Кассий, — на семи вышках должно стоять семеро. Стоит четверо. Это я записал.

— Знаю.

— Ты знаешь, что четверо. Ты не знаешь, кто именно. — Он перевернул лист. — На четвёртой стоял Гест — двадцать лет вахты. На седьмой — парень из дома Серого Паруса, третий месяц. На третьей — человек с южного берега, поставлен восемь дней назад, до этого никогда не был севернее Трескового фьорда. На второй — никого.

— Как никого?

— Так. — Кассий поднял лицо. — По списку на второй должен стоять человек от дома со среднего берега. Дом со среднего берега своего человека прислал. Человек дошёл до посёлка, ему сказали, что смена через четыре дня, и он эти четыре дня ждал здесь, в посёлке. На второй вышке в ту ночь не было никого, потому что предыдущий уже ушёл, а новый ещё не пришёл.

Я сидел и молчал.

— Это не злой умысел, — сказал Кассий. — Это список. Кто-то составил список смен и не подумал про то, что между уходом одного и приходом другого есть время, а тут дни.

— И сколько таких дней?

— В этом месяце — девять, — сказал Кассий. — Я посчитал. Девять дней из тридцати вторая вышка пустая. И три дня — третья.

Он сложил листы.

— Вот что я привёз, — сказал он. — Ни одного вранья. Ни одного злодея. Просто список, составленный человеком, который никогда не стоял на вышке.

— И кто его составлял?

Кассий посмотрел на меня.

— А вот это, — сказал он, — я и хочу выяснить.

Я разложил это позже, ночью, потому что тогда просто не нашёлся что сказать.

Получалось вот что.

Он двое суток шёл за тварью по скалам — один, без оружия, если не считать ножа для верёвки и хлеба. Вернулся на день раньше срока, в глине по локоть, с распоротым рукавом, не спав.

И живой.

Человек, который двое суток идёт за такой тварью и возвращается живым, — это уже вопрос сам по себе.

Хельга с тремя вратами и семью годами практики продержалась четыре минуты и лежит теперь с раздробленным плечом.

Шестнадцать человек держали двух в горловине и не убили ни одной, пока не подошли остальные.

А он ходил за одной двое суток.

Значит, одно из двух: либо он её не догнал — и тогда почему нельзя об этом сказать? Либо догнал.

Оба ответа были плохие.

Первый — потому что тварь тогда всё ещё где-то там, между шестой и седьмой вышкой, и об этом надо предупредить Асгейра сегодня же.

Второй — потому что я тогда вообще не понимал, кто сидит рядом со мной на земле.

Я спросил его про седьмую вышку на следующее утро — прямо, без подходов.

Он сказал: «На седьмой всё в порядке, парень жив, я его видел».

И это была правда.

Через три дня парень пришёл в посёлок со сменой, живой и невредимый, и рассказывал у длинного дома, что видел на скалах чужого человека, который шёл ночью без огня. И что чужак ему помахал.

Про тварь он не рассказывал ничего.

Он её не видел.

Отец нашёл меня вечером во дворе.

Я сидел на колоде и ничего не делал.

— Ты уводил верхнюю улицу, — сказал он.

— Уводил.

— Двадцать три двора. Все вышли.

— Один не вышел сразу. Я потерял время.

— Все вышли, Стейн.

Он сел рядом.

Мы долго молчали.

— Я всё думаю, — сказал я наконец, — что если бы сигнал прошёл по линии, как положено, у нас был бы час. За час мы бы успели поставить людей у сараев, а не на причале.

— Успели бы.

— И Хравн бы не полез опрокидывать лодку один.

— Не полез бы.

— И Хельга не была бы одна на открытом месте четыре минуты.

Отец не ответил.

Я поднял голову.

— Отец. Сигнал не прошёл, потому что на линии стоят новые люди, которым не сказали, чем учения отличаются от не учений.

— Да.

— А новые люди стоят там, потому что линию передали под общее ведение.

— Верно.

— А под общее ведение её взяли, потому что вышки приходили в негодность. И негодны они были только потому, что четыре года их чинил тот дом, чья очередь, а очередь никогда не совпадает с временем, когда можно снять людей с промысла.

— Да, — сказал отец.

— И в этой цепочке нет ни единой лжи или ошибки.

— Нет.

Я смотрел на свои руки.

— Тогда с кого теперь спрашивать? — сказал я.

Отец очень долго молчал.

— Я не знаю, — сказал он наконец. — Я тридцать лет глава в этом доме и не знаю. Знаю только, что завтра у нас похороны четверых, и что Бродир на них будет стоять с таким же лицом, как я. И что он не будет притворяться ни разу.

Он встал.

— Навести сестру, — сказал он. — Она ещё не спит.

Ночью я поднялся на Плоский камень.

Не для попытки.

Просто оттуда видно фьорд весь, и я хотел увидеть, сколько огней осталось в посёлке.

Их было меньше, чем месяц назад.

Я сидел на холодном камне и в первый раз за всё это время думал не о том, кто виноват и что я упустил.

Я думал о том, что до прихода воды осталось двенадцать дней.

И вот тогда я сделал то, чего не делал ни разу за шестнадцать лет: перестал считать себя переменной в чужой задаче.

Всю жизнь я мерил то, что мне давали померить. Доску, которую принёс Брин. Вышку, на которую послал Асгейр. Тушу, к которой позвал Кассий.

Я делал это хорошо — лучше всех вокруг, знал это и втайне этим гордился. И ни разу, ни единого раза не выбрал задачу сам.

Я не выбирал, потому что мне казалось, что без врат выбирать нечего.

Двенадцать дней.

Я сидел и раскладывал, что у меня есть.

Врат нет. Драться не могу. Голоса на Совете нет и не будет. Слова моего никто не послушает — за месяц это доказано трижды.

Есть руки. Есть дерево.

Есть то, что я знаю про дерево лучше, чем кто-либо в трёх фьордах, включая Брина. Это не гордыня, это просто правда: у Брина сто восемь лет опыта, а у меня то, чего опыт не даёт.

Есть то, что я знаю, как эти твари двигаются. Я мерил одну из них два часа. Она несимметрична. У неё лишние суставы. Она не отталкивается и не переносит вес. Она устроена не для движения.

Есть то, что я знаю, как устроен наш посёлок. Каждая свая на причале. Каждый лодочный сарай. Каждый настил, который я сам перебирал.

Сегодня утром они обошли причал и пошли берегом, потому что причал мы держали, а берег нет.

Мы отдали им берег, потому что думали как люди, которые ждут гостей с воды.

А надо было думать как человек, который знает, где что сломается.

Я просидел на камне до рассвета и спустился с ясной головой — первый раз за месяц.

Я не мог остановить мёртвую воду.

Я не мог убить ни одной твари.

Но я знал каждую доску в этом посёлке, и у меня было двенадцать дней.

И, спускаясь по тропе, я поймал себя на том, что впервые за очень долгое время не задаю себе вопрос, зачем мне открывать врата.

Мне было не до них.