Первое, что сделал Грим в мире живых, — зажмурился. Он не знал за собой такого движения. Веки у него были — новые, под отвердевшей маской, — но он не пользовался ими никогда: в Уэко Мундо нечему слепить, свет неподвижной луны ровен и мёртв, он не бьёт, не режет, он просто есть, как есть песок и холод. Глаза, рождённые в вечной белой ночи, не знали, что свет может быть силой. А этот — был. Он ударил в узкие щели маски, как бьёт лапой крупный хищник, — разом, отовсюду, без предупреждения, — и тело Грима само захлопнуло веки прежде, чем Грим успел подумать, что у него есть чем захлопнуть.

Он стоял ослеплённый, с закрытыми глазами, и привыкал.

Это унижало. Грим, переживший сто двадцать семь, Грим, перегрызший собственную стаю, Грим, которому система не смогла поставить ранг, — стоял слепым щенком в чужом мире и боялся открыть глаза. Не от страха перед врагом — врага он бы встретил. От света. От простого света, которого здесь, он чувствовал даже сквозь сомкнутые веки, было слишком много, и шёл он не с одной точки, а отовсюду: сверху, сбоку, отражённый, дробящийся, живой.

Грим приоткрыл щели маски — на волос. Свет хлынул, но он стерпел. Ещё на волос. Ещё. Мир за веками собирался по краям, как собирался когда-то сам Грим из боли в первые часы жизни, — медленно, кусками, обретая форму. И когда мир наконец собрался, Грим понял, что не знает, на что смотрит.

—

Он стоял в проулке между двумя стенами.

Стены были сделаны. Это Грим осознал не сразу — в его мире ничто не было сделано, всё просто было: песок, гряды, провалы, Лес Менос, выросший сам. А здесь стены кто-то поставил — ровные, с углами, каких природа не родит, обшитые чем-то гладким, и в них чернели дыры, забранные прозрачным, и сквозь прозрачное виднелось нутро, и в нутре была утварь, и утварь тоже была сделана. Мир живых оказался миром сделанного. Всё в нём несло след руки — чужой, умелой, бесчисленной, руки, которой было много и которая трогала всё. Грим, привыкший к миру, до которого никто не дотрагивался, ощутил эту тронутость как тесноту, как чужое присутствие, въевшееся в самые вещи.

Над стенами было небо.

Грим поднял маску — и снова чуть не зажмурился. Небо было синим. Он не знал слова «синее», в его мире не было синего, в его мире небо было сумрачно-белым, неподвижным, с гвоздём луны. А это жило: по нему ползло белое, рыхлое, меняющее форму, и сквозь рыхлое било то самое, источник, маленький, нестерпимый, на который Грим попробовал глянуть прямо — и отвернулся, потому что от него резало даже сквозь щели. Солнце. Где-то в той человеческой глуби, что была теперь Гримом, всплыло слово — солнце — и всплыло не как знание, а как тепло, как давнее, как утраченное, и Грим вздрогнул от того, до чего родным оказалось ему слово, которого он не учил.

И были тени.

Это поразило Грима едва ли не сильнее света. В Уэко Мундо теней нет — там, где свет ровен и идёт ниоткуда, нет и тени, всё освещено одинаково мёртво. А здесь у каждой вещи была тень: тёмная, чёткая, лежащая в одну сторону, привязанная к вещи и всё же отдельная от неё. Стены отбрасывали тень. Утварь отбрасывала тень. Сам Грим, понял он, глянув под себя, отбрасывал тень — впервые за всё существование у него была тень, чёрная, как он сам, лежащая на сделанной земле. Грим качнул лапой — тень качнулась. Он смотрел на неё долго, эту привязанную к нему тёмную форму, и не мог отделаться от чувства, что мир живых дал ему ещё одного спутника, молчаливого, повторяющего, неотделимого, — как неотделим стал в нём третий. Только третий был внутри, а этот — снаружи, и оба молчали, и оба были им и не им.

—

А потом на Грима навалилась полнота, и он понял, что свет и тени были только прихожей.

Мир живых был полон. Не густ — полон, набит, переполнен, как переполнена бывает только теснота. Грим, выкованный в разреженности, где живая искра наперечёт и далеко отстоит от другой, где можно идти день и не встретить никого, кроме песка, — Грим оказался вброшен в место, где живое было всюду, разом, со всех сторон, слоями, в количестве, которого его выкованное пустыней чувство не умело даже сосчитать. Не одна искра. Не две. Не стая в десяток. Сотни. Тысячи. Они были за стенами, над ним, под ним, они двигались по сделанным дорогам там, дальше, где проулок выходил в простор, они кишели, тёплые, живые, бесчисленные, и каждая несла в себе искру, слабую поодиночке, почти неразличимую, — но искр было столько, что слабость их складывалась в давящую полноту, и от этого множества у Грима поплыло в голове, как плывёт у вынырнувшего слишком быстро.

Он не видел их глазами — души не видны глазами, Грим знал это даже без опыта, той частью, что была родом отсюда. Он чувствовал их тем же, чем чувствовал прореху, — полнотой, обострённой до боли. И полнота отзывалась полнотой: чужая, мира живых, давила на его, внутреннюю, и Грим впервые за существование ощутил себя не хищником в мире добычи, а каплей в океане, малой, потерянной, оглушённой тем, что вокруг слишком много всего.

Это была угроза. Грим осознал это холодно, сквозь оглушение, той арифметикой, что не отказывала ему никогда. В пустыне он был силён прежде всего тем, что слышал чужого раньше, чем тот слышал его: в разреженности всякая искра заметна, всякое движение читается, и Грим успевал решить — бить, ждать, уйти. А здесь слышать было нечего, потому что слышалось всё. Сигналов было столько, что они слились в ровный гул, и в этом гуле спрятался бы кто угодно, подошёл бы вплотную, ударил бы — а Грим не вычленил бы его из тысячи прочих тёплых до самого удара. Мир живых отнял у Грима его главное оружие. Не силой. Избытком. Здесь нельзя было услышать чужого раньше — здесь все были чужими, всегда, отовсюду, и оттого ни один не выделялся, и оттого опасен был любой.

Грим вжался в тень стены — туда, где сделанное отбрасывало темноту, привычную ему, родную. В тени было легче. В тени мир чуть приглушался, и Грим, прижавшись чёрным к чёрному, постоял, унимая то, что плыло.

Тихо, — сказал он себе, и не услышал отклика, потому что отвечать было некому, потому что он сам был и тем, кто говорит «тихо», и тем, кому это сказано. Тихо. Ты вошёл смотреть. Смотри. Не бей — здесь нечего и незачем бить. Не беги — бежать некуда, всюду одно. Стой в тени и смотри, привыкни, как привык к новому телу. Это просто новое тело мира. Обживёшь.

—

И, унявшись, Грим стал смотреть, и в смотрении пришло то, чего он не ждал.

Под угрозой, под оглушением, под избытком, давившим его, как давит вода глубины, — шевельнулось другое. То, чему свет был родным. Тот слой в нём, что был когда-то живым и помнил день, помнил солнце, помнил полный мир, — этот слой не оглушался полнотой. Он узнавал её. Он расправлялся в ней, как расправляется в тепле то, что долго мёрзло. И Грим, оглушённый хищник из ночи, поймал в себе, в самой глуби, под всей своей выкованной осторожностью, тихое, тёплое, невозможное чувство, которому не было места в пустом: он был дома.

Не он, Грим. Тот, кем он стал. Та его часть. Но отделить её было нельзя — он давно это понял, — и значит, дома был он. Весь. Целиком. Хищник из вечной ночи стоял в тёплом проулке чужого мира, вжавшись в тень, оглушённый, и какой-то слой его существа тихо плакал без слёз от того, что вернулся туда, откуда был родом и куда не чаял вернуться, потому что не помнил, что уходил.

Это раздирало надвое. Не было больше «надвое» — но раздирало именно так, как раздирало бы существо, расколотое пополам. Одна часть Грима кричала: уходи, здесь отняли твоё оружие, здесь ты слеп и глух, здесь любой может ударить, и ты не услышишь, уходи в холод, в разреженность, в своё. Другая шептала: останься, это дом, ты так долго мёрз, постой ещё, погрейся, посмотри на солнце, на тени, на синее, ты этого не видел, а оно твоё, оно было твоим до всего. И обе были им. И обе были правы. И Грим стоял между ними, в тени стены, в полном мире, под живым светом, и не двигался, потому что любое движение значило бы выбрать, а выбрать значило бы предать одну свою половину ради другой, а Грим не умел больше делить себя на половины — он был целым, мучительно целым, целым из несовместимого.

[Среда: враждебна носителю]

Система проступила — третий раз за недолгий срок, и Грим прислушался, потому что выходила она теперь только о важном.

[Рейацу: маскируется средой. Обнаружение — снижено]

Грим понял не сразу, а поняв — усмехнулся бы, умей пустые усмехаться. Система говорила о том же, о чём он сам додумался: в полном мире его собственная сила терялась в общем гуле. Это работало в обе стороны. Здесь трудно услышать чужого — но и чужому трудно услышать Грима. Полнота, отнявшая у него оружие, дала взамен укрытие: тёмная капля в океане незаметна не оттого, что мала, а оттого, что океан велик. Грим, привыкший быть в пустыне заметным издалека — большим, чёрным, единственным, — здесь впервые мог стать невидимым. Не спрятаться — раствориться в избытке, как растворился в нём третий.

[Долго — нельзя]

И, после паузы:

[Проход: затягивается]

Скобки погасли.

Грим стоял ещё. Он знал теперь, что среда враждебна, что долго нельзя, что дверь домой — в холодное, в своё — затягивается за спиной. Знал, что разумный, мерящий пользу, шагнул бы назад немедля, пока проход не зарос, пока чужой мир не отнял ещё чего-нибудь. Знал и не двигался — потому что та его половина, что была дома, просила ещё мгновение, одно, последнее, постоять под живым светом, посмотреть на синее, на ползущее белое, на тени, привязанные к вещам.

И Грим дал ей это мгновение. Не из слабости — он сказал себе, что не из слабости, что просто читает чужой мир, как читал всё, из осторожности, чтобы знать. Но знал, что лжёт, и знал, что та половина знает, что он лжёт ради неё, и в этом тихом обоюдном знании было что-то, чего Грим не испытывал никогда: не охота, не выживание, не голод, не вина. Что-то тёплое и бесполезное, как солнце над сделанными стенами.

Он постоял ещё немного в тени, хищник из ночи, вернувшийся к свету.

А потом полнота мира дрогнула.

Где-то в гуле, в тысяче тёплых, ровных, безразличных искр, что-то сместилось — выделилось, обособилось, повело в его сторону. Не тёплое, как живые. Холодное и устроенное — как след на краях прорехи, как чужая чистая работа. Кто-то в этом полном мире был не из полноты. Кто-то умел читать гул так, как не умел Грим, — и вычленил из гула его, тёмную каплю, и теперь шёл смотреть, что за капля затесалась в океан, которого быть не должно.

Грим вжался плотнее в тень и впервые с входа открыл щели маски до конца — свет резанул по-прежнему, но теперь было не до рези: к рези привыкают, а к тому, что шло на него из гула, привыкнуть он не успевал.

Его нашли.