Грим не помнил, как упал. Это было первое, что он понял, вернувшись: что между «стоял на гряде» и «лежит на боку в холодном песке» — провал, вырезанный кусок, которого не достать. Не сон — сна пустые не знают. Что-то другое. Тело перестраивалось само, без спроса, и на время перестройки выключило того, кто им владел, как гасят лишний огонь, чтобы не мешал работе. Грим лежал и собирал себя из этого провала — медленно, по краю, как когда-то, в самом начале, собирал по хвосту и четырём лапам. Только тогда он рождался. А теперь — возвращался в то, что без него родилось заново.

Возвращение шло не разом. Сперва вернулась тяжесть — ощущение собственного веса, придавившего бок к песку. Потом холод — снизу, от земли, ровный, проникающий. Потом луна — он не видел её, лёжа мордой в песок, но знал, что она там, на месте, потому что свет её был всюду, мёртвый и неподвижный, и по этому свету Грим всегда отличал, что не ослеп. И только последней вернулась мысль — та, что делала Грима Гримом, а не просто грудой плоти, дышащей на остывшем песке. Мысль пришла поздно, как приходит хозяин в дом, где слуги давно встали и затопили: тело уже работало, а тот, кто им владел, ещё досыпал.

Луна стояла на месте. Гвоздём, вбитым в небо, неподвижная, как всё в этом мире. По ней Грим понял, что прошло не так много, — луна не двигалась никогда, но песок под ней успевал остыть или нагреться, и сейчас песок был холодный, выстуженный до самой кости, а значит, он пролежал долго. Достаточно, чтобы тепло перерождения ушло в землю. Достаточно, чтобы кто-нибудь голодный нашёл его лежачим и попробовал на зуб, — и то, что никто не нашёл, сказало Гриму больше о здешней пустоте, чем сама пустота. Места, где он лёг, обходили стороной. Даже падальщики чуяли, что тут лежит не падаль.

Он встал.

Встал — и первое же движение сказало ему, что тело чужое. Не чужое-враждебное — чужое-новое, как новой бывает разношенная не тобой обувь: вроде по ноге, а ступаешь иначе. Грим качнулся. Поймал равновесие раньше, чем успел подумать о равновесии, — тело знало само, тело уже умело то, чему он ещё не научился в нём, и это было хуже всего: оно опережало его, как опережает чужая рука, которой ты только думаешь двинуть. Он сделал шаг — и шаг вышел длиннее, чем он рассчитал. Ещё один — короче. Тело и хозяин не совпадали на волос, и этот волос Грим чувствовал в каждом движении, как чувствуют камешек в подошве: жить можно, но не забыть.

Стой, — сказал третий. Тускло. — Не торопись. Привыкни сначала.

Грим замер. Послушался — не третьего, себя: третий лишь сказал вслух то, что Грим уже знал. Замер и стал привыкать. Перенёс вес с лапы на лапу, медленно, чувствуя, как новые сухожилия принимают нагрузку, как иначе ложится центр тяжести — ниже, чем прежде, плотнее, ближе к земле. Повёл хвостом — и хвост отозвался тяжестью, какой не было: на конце набрякло навершие, костяная булава, и хвост теперь был не противовесом, а оружием, которое надо учиться носить, чтобы оно не носило тебя. Грим качнул им раз, другой, привыкая к новому маятнику собственного тела.

Он был другим. Это он чувствовал, ещё не видя, — по тому, как ложился вес, как держала спина, как тяжёл стал хвост на конце. Чернее. Плотнее. Маска на лице больше не дышала трещинами, как раньше: она затвердела, замкнулась, стянулась в камень, и прорези, через которые он смотрел на мир, сузились до щелей. Мир сквозь них стал уже — но и резче, будто его обрезали по краям, оставив только то, что в середине, и середину сделали острее. Грим повёл головой, пробуя новый обзор. По бокам теперь была тьма — там, где раньше что-то да виднелось. Зато впереди, в узкой полосе, всё сделалось отчётливым до последней песчинки. Тело отняло у него широту и взамен дало остроту. Хищнику, что бьёт вперёд, обмен был выгоден. Грим не был уверен, что хотел такого хищника из себя сделать. Но его не спрашивали.

Зачесался левый висок.

Грим потянулся к виску — неловко, передней лапой, той, что годилась для опоры, не для тонкого, — и тронул кость коротким когтем. Под когтем была кость, и в кости — чужое. Обломок. Изгиб, вросший в его лицо, ставший частью его маски. Грим не помнил, чей. Помнил, что должен помнить, — а самого не помнил, и от этого не-помнения тянуло холодом сильнее, чем от выстуженного песка.

Скол, — сказал третий. — Это рог Скола. Ты вёл его. Ты съел его. Это его рог.

— Скол, — повторил Грим. Не вслух — внутрь. Слово легло на обломок и почти прицепилось, и за словом качнулось что-то: бок о бок. Делил честно. «Я выбрал тебя нести меня». А лицо — не пришло. Слово было. Обломок был. Лица не было. И Грим понял с холодной ясностью, что забвение уже начало свою тихую работу — не дожидаясь, пока он оправится, не щадя того, кто только встал. Оно не делало пауз. Оно стирало всегда, как луна светила всегда, и спорить с ним было всё равно что спорить со светом.

Грим опустил руку.

Он стал осматривать себя — не из тщеславия, пустые не знают тщеславия, а как осматривает оружие тот, кому им сейчас жить: что цело, что нет, чему можно верить. И тело отвечало ему, грань за гранью, и каждый ответ был меткой. Не украшением — меткой, зарубкой на том, кем он стал, сделанной из тех, кого он съел.

Правое плечо нёс щиток — гладкую костяную пластину, вросшую в шкуру. Панцирные. Двое шли в стае Скола, оба были крепки, оба верили рогатому вожаку, оба легли под зубами Грима в тот день, когда он перегрыз всё, что его держало. Грим тронул пластину когтем — она отозвалась глухо, как отзывается кость, ставшая бронёй. Под этой костью когда-то жил кто-то, кто доверял. Теперь она защищала того, кто доверие предал. В этом была насмешка, которую Грим ощущал, но не умел назвать.

Бок, рядом со старой змеиной полосой, перечёркивала линия — тонкая, светлее шкуры. Старик. Тот, что говорил мало и видел много, что умел читать пустыню лучше молодых и оттого жил дольше прочих — пока не встретил Грима, против которого опыт не помог, потому что Грим был не из тех бед, что старик научился предвидеть. На хвосте, у самого навершия, темнел коготь чужого цвета — давний, ещё не из стаи Скола, из тех времён, когда Грим жрал, не зная имён, и оттого тех, ранних, не помнил вовсе: их и забывать было нечего, они вошли в него безымянными. Змеиная полоса. Пластины жабы. Кривизна хвоста, что осталась с того дня, когда хвост ему перебили и он отрос неправильным.

Грим стоял, читая себя, как читают чужую могилу, — и понимал, что это и есть могила. Что он носит на себе всех, кого предал, не как трофеи — трофеями хвалятся, выставляют напоказ, ими меряются перед другими, — а как носят то, что нельзя снять. Кладбище. Ходячее кладбище своей стаи, и сторож этого кладбища — он сам, и он же тот, кто всех туда уложил. Сторож и убийца в одном теле, и тело это сложено из убитых. Грим не знал другого существа, устроенного так. Может, такого и не было. Может, он был один на весь мир — могила, которая ходит и помнит своих мертвецов, пока забвение не сотрёт и память о том, что они были.

Ты опять считаешь их, — сказал третий.

Считаю, — толкнул Грим.

Зачем? Ты их знаешь. Ты носишь их каждый день.

Затем, что скоро не буду знать. Считаю, пока помню, что считать.

Третий смолчал. В его молчании Грим расслышал согласие — то холодное согласие, которым третий соглашался редко и оттого веско. И в этом же молчании Грим уловил то, чего не хотел улавливать: третий устал. Не словами — самим тоном, тусклостью, что стала глубже прежней. Будто огонь, державшийся в выгоревшем черепе, начал давать меньше света. Грим отметил это и отложил. Сейчас было не время. Сейчас надо было встать на ноги — в прямом, телесном смысле встать, обжить новое тело, понять его пределы. Тревогу о третьем он отнёс на потом, как относят всё, что не убьёт тебя в ближайший час.

И тогда — впервые с того дня — проступила система.

Она молчала долго. Грим уже почти отвык от неё: в книге его жизни она была громким соавтором, она вела его по лестнице, ставила задания, мерцала рангами в углу зрения, считала за него мир на «сильнее — слабее», подсказывала, толкала, мерцала «да» и «нет». А потом он перерос лестницу, и считать стало нечего, и она затихла. Затихла так, что Грим начал думать, не ушла ли совсем — не отвалилась ли вместе с тем, кем он был, не осталась ли там, на гряде, где он сказал великое «Нет» и тело его не послушалось.

Не ушла. Проступила — скупо, холодно, в сухих скобках, как всегда:

[Перестройка завершена]

И, помедлив, будто сама не зная, как назвать то, чем он стал:

[Стабильность: не достигнута]

Грим смотрел на эти слова и понимал, что система впервые говорит ему не про силу. Раньше она всегда мерила вверх — выше, дальше, больше, сильнее. Каждое её слово было ступенькой. А теперь она сообщала ему изъян. Стабильность дрожала. Тело сделалось плотнее, чернее, страшнее — но внутри, в самой сердцевине, где у крепких существ есть стержень, на который всё нанизано, у Грима был не стержень, а дрожь. Перерождение дало ему форму и не дало опоры. Держать его изнутри было некому: голоса, что наполняли его прежде, давали ему ту самую внутреннюю тягу, тот хор, против которого он рос, — он сам и съел в бунте, а из съеденных остался один третий, и одного третьего не хватало, чтобы держать целое. Грим был как башня, выстроенная выше, чем держит фундамент. Стоит — пока не дунет.

Я знаю, — толкнул Грим системе, хотя система не спрашивала. Знаю, что дрожу. Скажи что-нибудь, чего я не знаю.

Система не ответила. Она не отвечала на такое. Она вообще, понял Грим, теперь будет говорить редко — не потому, что ей нечего сказать, а потому, что говорить осталось только о важном, а важное случается нечасто. Громкий соавтор стал редким свидетелем. И Грим, к собственному удивлению, поймал, что эта редкость ему по душе: к голосу, который звучит редко, прислушиваешься. К тому, что бубнит всегда, — глохнешь. Может, думал Грим, оттого он и не услышал вовремя, когда хор внутри него вёл его не туда, — слишком привык к гвалту, перестал различать в нём слова. Теперь гвалта не было. Был один редкий холодный голос, и Грим решил, что будет слушать его внимательно — раз уж тот заговорил.

[…]

Скобки погасли. Система ушла обратно — туда, где она ждала своего часа, какой бы это ни был час.

Грим остался один. Один — под неподвижной луной, в новом теле, на остывшем песке, с дрожью вместо стержня, с кладбищем на спине и одним тусклым голосом в выгоревшем черепе. Стая Скола ушла на юг — клюв и два панцирных, живые, не знающие, что глаза их вожака теперь смотрят из Грима пластиной на плече. Лестница осталась на западе. «Вверх» он зарёкся. «Назад» не было — назад вёл только к месту, где он всех уложил, к низине, пропитанной тем, чего Грим не хотел нюхать снова.

Оставалась сторона.

Грим не знал, что там, в стороне. Сторона — это не юг, где живые, не запад, где лестница, не вершина, куда он сказал «нет». Сторона — это направление без имени, азимут, которого нет на карте мира, единственное место, куда можно идти, не предавая ни «нет», ни тех, кого носишь. Идти в сторону значило идти никуда. Но «никуда» было сейчас честнее всякого «куда», и Грим выбрал честность — не потому, что любил её, а потому, что лгать себе означало бы стать тем, кто лжёт, а Грим ещё не решил, станет ли им. Он многого ещё про себя не решил. Перерождение перекроило ему тело, но не ответило ни на один вопрос о том, кем теперь это тело населено.

Куда? — спросил третий. Тускло, но не равнодушно. Так спрашивает тот, кто пойдёт следом, куда бы ни ответили.

Грим повернул голову на сторону — туда, где барханы уходили в ровное никуда, спёкшиеся, старые, нетронутые.

Туда, — толкнул он. Пока туда. Дальше посмотрим.

И сделал первый шаг новым телом — качнувшись, поймав равновесие раньше мысли о равновесии, неся на спине кладбище, в черепе — голос, на виске — чужой рог, под рёбрами — дрожь. Шаг вышел длиннее, чем он рассчитал, — тело опять опередило. Грим не стал бороться. Подстроился. Сделал второй короче, третий — в самый раз. К четвёртому тело перестало быть чужим — стало просто новым, а новое Грим умел обживать: он всю свою короткую жизнь только и делал, что обживал то, чем становился. Сначала ящером. Потом крупнее. Потом Гиллианом. Потом этим — безымянным, вне лестницы, чернее некуда. Каждый раз тело менялось, и каждый раз Грим заново учился быть в нём, и каждый раз учился быстрее. В этом, может, и состояло единственное его постоянство: не форма, не сила, не имя — а упрямое умение освоиться в любой шкуре, в какую его загонит мир.

Луна стояла гвоздём. Песок скользил под лапой, не проседая.

Грим шёл в сторону, и это было начало — второе за его существование, и на этот раз он встречал его не воплем новорождённого, а молчанием того, кто уже знает, как дорого обходится каждый шаг, и всё равно делает следующий. Первый раз он родился из боли и не знал ничего. Второй раз он встал из перерождения и знал слишком много — знал цену, знал вину, знал, что несёт на спине, знал, что забудет это, и знал, что будет драться с забвением до последнего, хоть и не знал зачем. Может, затем, понял Грим, делая ещё шаг, что помнить — это всё, что у него осталось своего. Сила была телесной, чужой, данной перерождением. Зарок касался других. А память — память была только его, и стереть её значило стереть последнее, что отличало Грима от всех, кто шёл по этой пустыне налегке, не неся никого.

Он не пойдёт налегке.

С этой мыслью — твёрдой, как навершие на хвосте, — Грим и двинулся в сторону, в никуда, в начало, которого сам себе не обещал.