Сорок безликих заняли два месяца.

Грим считал по таймеру, и таймер не врал: каждые сорок с лишним часов — поглощение, каждое поглощение — засечка на невидимой кости внутри. К сороковой засечке он перестал чувствовать их как события. Безликий брёл, Грим заходил сбоку, серо в стык маски, детонация, тёмное пятно на песке. Втянуть. Дальше. Это была не охота уже. Работа. Конвейер из тридцатиметровых тел, который он сам обслуживал, сам подавал на ленту, сам перемалывал.

[ОО: 24 730/25 000]

Двести семьдесят. Полтора безликих. Грим стоял на гряде и чувствовал стадо в трёх километрах к северу — семь ровных сигналов, мёртвых, размеренных, как капель в пещере. Семь безликих. Бери любых двух, и порог взят.

Тех, у кого лицо, он за два месяца встретил четырежды. Узнавал издалека — по неровности в рейацу, по зазубрине воли посередине ровного гула. Один нёс маску, треснувшую звездой ото лба. Другой — оплавленную с одного бока, будто кто-то держал её над огнём. Третьего Грим почти не разглядел: тот ушёл под песок, едва почуял, и не вынырнул, пока Грим не отдалился на километр. Умный. Пуганый. Живой.

Грим не тронул ни одного. Обходил, как обходят чужую территорию, помеченную незнакомым запахом. Зарок из той ночи держался сам собой, без усилия, — Грим даже не думал о нём как о зароке. Просто была граница, за которую он не заходил, и граница проходила по лицу.

«Сентиментально», сказал бычий. Он теперь говорил редко, и каждый раз — будто проверял, не ослабла ли стена. «Тысячи очков ходят мимо. Каждый с лицом — это пятьсот, тысяча. Ты мог бы взять порог за неделю».

— Мог бы, — сказал Грим. Вслух, скрежетом. Привычка, которая завелась в Лесу: отвечать им горлом, не головой. Голова — место, где они живут; вынести разговор наружу, в пустыню, означало хоть на секунду побыть с ними не на их земле, а на своей. — Не беру.

«Почему».

Грим не ответил. Не потому что не знал. Потому что ответ был длинный, а длинные ответы голоса разбирали на части и каждой частью кололи. «Потому что лицо — это кто-то». «Потому что я тоже лицо». «Потому что если я сожру всякого, кто проснулся, то однажды проснусь сожранным сам, и это будет справедливо». Всё это было правдой, и всю эту правду они умели вывернуть. Так что Грим молчал, и молчание держало лучше слов.

Он спустился с гряды и пошёл на север, к семи безликим.

Думал на ходу. Это уже не удивляло его — два месяца как не удивляло. В Лесу он научился думать дольше одного слова, и навык, однажды включившись, не выключался, как [Зарывание] когда-то или Железная Шкура. Раньше между голодом и зубами не было ничего. Теперь там жил зазор, и в зазоре Грим складывал числа, взвешивал, сомневался. Сомнение оказалось навыком. Система его не показывала, но он был — пассивный, врождённый, проросший из тех трёх суток без сна против ста двадцати семи.

Числа складывались так. Двадцать пять тысяч — порог. За порогом — ранг A. Слово «Аджукас», которое система выплюнула месяц назад и больше не объясняла, как не объяснила когда-то «Гиллиан». Что меняется на A — Грим не знал. Тело? Снова перестройка, снова чужие кости в его костях? Или что-то другое, не в плоти?

И главное, чего числа не объясняли: следующий порог. После Аджукас — сколько? Двадцать пять тысяч ушло на путь от B к A. Если лестница растёт как раньше — удваивается, утраивается, — то следующая ступень будет за горизонтом всех горизонтов. Сотни тысяч. Миллион. Столько безликих в Уэко Мундо нет. Столько вообще ничего нет.

«Значит, дорога кончится», сказал третий. Спокойно. Он один говорил так, что хотелось слушать. «Не сегодня. Не на A. Но кончится. Придёт порог, который не взять поглощением. И тогда тебе придётся решать, кто ты — без следующей цифры. Интересно, что от тебя останется».

— Я останусь.

«Уверен? Цифра вела тебя с первого дня. Двенадцать из пятисот. Помнишь? Ты тогда не знал ни имени, ни мира — только полоску, которую надо закрасить. Полоска — это и есть ты, Грим. Сними её, и проверим, что под ней».

Грим не ответил и на это. Но третий, в отличие от бычьего, попадал. Третий всегда попадал. Оттого Грим его не давил — давить точное всё равно что давить зеркало: расколешь стекло, отражение останется.

Семь безликих он догнал к исходу «дня». Условного — в пустыне дней не было, луна стояла где стояла, но тело Грима по-прежнему делило время на сон-пробуждение, как делил его ящер, как, наверное, делил кто-то ещё раньше, до ящера, до всего. Кто-то, кого Грим не помнил и о ком система отвечала [Запрос отклонён].

Стадо брело между двумя скалами, цепью, маска за маской. Грим выбрал двух крайних — отбившихся на полтора корпуса от прочих, чтобы детонация не подняла всех семерых разом. Не из страха. Из расчёта: семь безликих, навалившись, задавят и его, тридцать метров против тридцати метров — вопрос не силы, а массы, а массы у семерых больше.

Зашёл. Серо в маску первого. Детонация. Тело осело. Втянуть — медленно, гуще масла. Голос. Который по счёту — Грим не знал. За сотню перевалило ещё в Лесу, дальше он сбился нарочно: считать голоса — кормить их вниманием.

[+330 ОО][24 730 → 25 060/25 000]

Полоска переполнилась. Закрасилась вся и осветилась по краю — ровным белым, без торжества. Система не умела торжествовать. Она сообщала.

[Порог достигнут][Эволюция ранга: A][Метод: накопление][Процесс необратим][Инициировать? Да / Нет]

Второй безликий ещё брёл рядом, не сожранный, — Грим оставил его недоеденным, потому что порог не ждёт. «Нет» мерцало возле «Да», равноправное, как всегда. Система предлагала. Не настаивала. Грим стоял перед выбором, который не был выбором с того самого дня, когда он впервые увидел слово «уничтожить» и понял его лучше прочих.

Да.

Ударило не как раньше.

Раньше эволюция строила. D из E, C из D — тело росло, кости удлинялись, чешуя нарастала слоем поверх слоя. Боль была честная: больно, потому что становишься больше. Переход в Гиллиана ломал — тело исчезало, плыло воском, и под ним была чернота.

Это не строило и не ломало. Это сжимало.

Тридцать метров пошли вниз. Грим почувствовал, как тело втягивается в себя, как складывается — не теряя массы, а уплотняя её, будто кто-то брал гору и вжимал в валун, оставляя весь вес, отнимая весь объём. Чёрная мантия облепила плоть, прижалась, перестала быть мантией — стала шкурой. Кости съёживались, но не слабели: каждый сантиметр, в который они стягивались, делал их плотнее, тяжелее, твёрже. Грим ощущал собственную плотность как никогда — он становился меньше и от этого опаснее, как сжатая пружина опаснее распрямлённой.

Рост остановился где-то на размере крупного хищника. Больше прежнего ящера, меньше Гиллиана. Четыре конечности — но не четыре лапы и не две руки с двумя ногами. Что-то между. Тело, которое могло идти на четырёх и подниматься на двух, гибкое, низкое, собранное. Хвост вернулся — Грим почувствовал его прежде, чем увидел, и фантомная мышца у основания позвоночника, два месяца сокращавшаяся впустую, наконец нашла, что двигать. Хвост. Длинный, гибкий, с тяжёлым навершием. Старый друг, вернувшийся из тела, которого больше нет.

Маска осталась. Драконья. Его. Сжалась вместе с черепом, но не упростилась — рельеф уплотнился, гребень лёг плотнее к кости, рога подобрались, стали короче и злее. Прорези глаз сузились. За ними горело жёлтым.

Три секунды. Может, пять.

Грим стоял на четырёх — нет, на трёх, потому что одна передняя поднялась сама, попробовала воздух, согнулась в новом суставе, которого у ящера не было. Локоть. У него был локоть. Он мог опереться на землю кистью — не лапой, кистью с пальцами, короткими, тупыми, но раздельными. Пошевелил одним. Палец ответил. Без задержки.

После двух месяцев в теле Гиллиана, где пальцы слушались через помехи, где грубая моторика правила тонкой, это было как глоток воды после месяца песка. Тело слушалось. Сразу. Целиком. Будто оно ждало его — не он его осваивал, а оно его узнавало.

[Ранг: A — Аджукас] [Сила: 41 | Прочность: 33 | Скорость: 28 | Рейацу: 30 | Инстинкт: 26] [Иерро: Тело Аджукас | Регенерация IV | Железная Шкура V] [Слоты: 5 активных, 5 пассивных] [Стабильность сознания: зафиксирована — минимум 70%] [Голод: метаболизм оптимизирован | Время до снижения: 96:00:00]

Скорость. Грим прочёл число дважды. Двадцать восемь. У ящера скорость была вечным провалом — четвёрка, шестёрка, слабое место, через которое мелочь уворачивалась от первого удара в двух случаях из трёх. У Гиллиана — двенадцать, и то на тридцати метрах роста это значило «медленно». Двадцать восемь. Впервые скорость не отставала от силы. Тело Аджукас было не просто плотнее и злее — оно было быстрым. Сжатая пружина, которая умела ещё и прыгать.

И голод. Девяносто шесть часов. Четверо суток. Больше чем вдвое против прежнего. Метаболизм этого тела жрал энергию экономнее — не потому что Грим стал есть меньше, а потому что плотная масса держала заряд дольше. Реже жрать. Реже голоса. Грим почувствовал это как послабление петли на горле — не снятую петлю, но ослабленную на оборот.

Он опустил поднятую кисть на песок и пошёл — на четырёх, низко, пробуя. Тело текло. Каждый шаг отзывался слаженностью, какой не было ни в ящере, ни тем более в Гиллиане: мышцы, кости, хвост, маска — всё работало как одно, без зазоров, без задержек. Грим разогнался. Песок прыснул из-под четырёх конечностей, гряда понеслась навстречу, и он взял её одним движением — оттолкнулся, взлетел, приземлился на гребне, развернулся. Быстро. Так быстро, что воздух свистнул в прорезях маски.

Внизу остался недоеденный второй безликий — брёл прочь, не заметив, что мир рядом с ним только что сменил форму.

Грим настиг его в три прыжка. Раскрыл пасть. Энергия потянулась через маску — и пошла иначе, плотнее, жаднее. Поглощение на A было гуще: безликий растворился вдвое быстрее, и заряд лёг в дыру тяжёлым, маслянистым комом.

[+330 ОО][Всего: 330/?]

Знак вопроса вместо следующего порога. Грим смотрел на него долго. Система знала число — она всегда знала, — но не показывала. Скрывала намеренно, как скрывала ответ на «Что я?». Может, число было таким, что лучше его не видеть. Может, дороги дальше не было — была стена, и система не хотела признаваться, что ведёт в стену.

«Видишь», сказал третий. «Полоска без конца. Закрашивай сколько хочешь — края нет. Что теперь, Грим? Чем будешь меряться, если мерять нечем?»

Грим не ответил. Поднял голову.

И вот тогда — почувствовал.

Не голос внутри. Снаружи. Рейацу, чужое, плотное, осмысленное, — но не зазубрина воли в ровном гуле безликого, как у проснувшихся Гиллиан. Это было другое. Целое. Сосредоточенное. Не блуждающее стадо, не пуганый одиночка под песком — наблюдатель. Кто-то стоял за горизонтом, на пределе чутья, и смотрел в его сторону. Давно. Может, всё время, пока Грим перестраивался. Дождался, пока эволюция кончится, — и не ушёл.

Грим развернулся на источник. Юго-восток. Далеко — дальше, чем добивало зрение, на самом краю, где чутьё уже путает направление. Рейацу ровное, неспешащее. Не угроза. Не добыча. Что-то, чему Грим не знал названия, как не знал «Аджукас», пока не стал им.

Равный. Или сильнее. Рейацу не давило — но и не уступало, держалось вровень с его собственным, новеньким, ещё тёплым после эволюции. Аджукас. Такой же. Который почувствовал, как в пустыне родился ещё один — и пришёл посмотреть.

Инстинкт хищника не кричал «опасность». Он сказал тише, новым, ранга A голосом: внимание. Ты больше не один на этой высоте.

Два месяца Грим думал, что вершина пуста. Что выше безликих — только он, со своей драконьей маской, со своим хором, со своей дырой. Что Уэко Мундо — это он и корм.

Вершина была не пуста. На ней кто-то стоял раньше него. И теперь смотрел.

«Вот», сказал третий, и в его спокойствии впервые мелькнуло что-то похожее на интерес — не к Гриму, а к тому, дальнему. «Я же говорил. Теперь начнётся настоящее».

Грим стоял на гряде, новый, плотный, быстрый, с вернувшимся хвостом и сжатой в кулак силой. Смотрел на юго-восток, где чужое рейацу держалось ровно и не уходило.

Дыра ныла. Не наполнилась. Не наполнится.

Но впервые с первого дня в груди шевельнулось что-то, кроме голода.

Любопытство.

Луна висела в зените. Та же — но впервые Грим смотрел не на неё.

Он смотрел на юго-восток, где его ждал кто-то ещё.

И пошёл туда.