Первого Гиллиана Грим сожрал на четвёртый день под открытым небом.

Просто. Почти оскорбительно просто. Безликий брёл по пустыне один, отбившийся от стада, переставлял ноги в никуда. Грим зашёл сбоку, в слепую зону, которой у того не было, потому что у безмолвных всё слепое. Серо в основание маски, в стык, где белая кость уходит под чёрную мантию. Детонация. Голова исполина вскипела изнутри, маска лопнула веером осколков, и тридцатиметровое тело осело на песок, как подрубленная башня. Не дёргалось. Нечему было дёргаться. В нём не было того, что умирает.

Грим раскрыл пасть. Энергия потянулась через рога, через гребень, втянула чужую тьму внутрь. Не зубами — линзой. Тело растворялось медленно, гуще, чем мелочь: масло против воды, как когда-то змей, только в десять раз больше.

[+340 ОО][Всего: 840/25 000]

Восемь сотен из двадцати пяти тысяч. Полоска даже не дрогнула на глаз. Грим стоял над тёмным пятном в белом песке и считал. Семьдесят таких. Может, восемьдесят. Семьдесят безликих, каждый — день выслеживания, заход, выстрел, поглощение.

И с каждым — новый голос.

Этот пришёл тихим. Не личность — обрывок. Что-то, что когда-то было кем-то и забыло, кем. Бормотнуло без слов и растворилось в общем хоре, как капля в реке. Их давно перевалило за полторы сотни. Грим не считал — считать голоса значило кормить их вниманием. Знал одно: с каждым безликим в черепе становилось теснее.

«Ещё один», сказал третий. Спокойно, без укора. «Скоро их будет больше, чем тебя».

Грим не ответил. Третий был прав чаще, чем хотелось. Это его и делало опасным.

Но математика не сходилась — и Грим это чувствовал раньше, чем сформулировал. Раньше мысль приходила одна, голая: «есть», «бить», «уйти». Теперь мысли стали цепляться друг за друга, выстраиваться, как позвонки в хребет. Месяц в Лесу, трое суток без сна против ста двадцати семи спорящих — что-то в нём натренировалось думать дольше одного слова. Он не знал, благодарить за это голод или голоса. Может, и то и другое. Может, разницы нет.

Математика была такая: каждый Гиллиан давал триста-четыреста ОО и один голос. Триста очков — польза. Голос — цена. И цена росла не линейно. Чем больше масса, тем чаще нужно есть. Чем чаще есть, тем больше голосов. Чем больше голосов, тем тяжелее держать семьдесят процентов, на которые маска подняла дно. Но дно — это дно. Над ним ещё нужно стоять самому.

Воронка. Не в песке. В нём самом. Чем быстрее идёшь к рангу A, тем глубже тонешь в чужих.

Грим пошёл дальше. На восток, к скоплению рейацу, которое чувствовал третий день: десяток размеренных сигналов, бредущих вместе. Стадо. Кормовая база на ногах.

Шёл и думал. Это было новое — думать на ходу, не останавливаясь, не залегая в нишу. Тело несло само, ноги нашли ритм, а голова работала отдельно, разбирала вчерашнее, сегодняшнее, завтрашнее. Раньше так не умел. Раньше был хвост, зубы и дыра. Теперь между дырой и зубами появился зазор, в который что-то поместилось. Расчёт. Сомнение. Вопрос, на который система отвечала «Запрос отклонён».

Например: зачем.

Двадцать пять тысяч — и он Аджукас. А дальше? Система показала слово и замолчала. За Аджукас — что? Ещё порог, ещё цифры, ещё голод? Дыра не наполнялась. Сколько Грим ни жрал — мелочь, жабу, змея, стаю, сотню в Лесу — дыра отзывалась тем же: не сытость, а пауза. Намёк. Обещание, которое отодвигалось с каждым глотком, как горизонт отодвигается от идущего.

«Её нельзя наполнить», сказал второй, паучий. Редко вмешивался теперь. «Мы все так думали. Каждый. Жрали, чтобы заглушить. Не заглушается».

— Тогда зачем жрали, — сказал Грим. Вслух. Скрежет из драконьей пасти, слова, собранные из рычания.

Второй не ответил. Не знал. Никто из них не знал. Они жрали, потому что были голодны, а были голодны, потому что жрали. Колесо без оси. Грим был тем же колесом, только с именем, написанным на ободе.

Стадо он увидел к концу дня.

Девять Гиллиан. Брели цепью между низких скал, одинаковые, безмолвные, маски-овалы тусклые в лунном свете. Грим залёг — насколько может залечь тридцатиметровое тело — за грядой, опустился на одно колено, рука в камень для опоры. Старая привычка из тела ящера, бесполезная и нужная одновременно: засада не работает, когда ты ростом со скалу, но тело помнило, как прятаться, и Грим не спорил с телом.

Девять. По триста с лишним каждый. Почти три тысячи ОО, если взять всех. Десятая часть пути за один заход.

Он выбрал крайнего. Отбившегося, как первый. Начал считать заход — угол, дистанция, куда бить, чтобы детонация не зацепила соседних и не подняла стадо.

И тогда крайний обернулся.

Не сместил маску на градус, как делают безликие, натыкаясь на препятствие. Обернулся. Целенаправленно. Маской — к Гриму, через всю гряду, через сто метров камня и песка. Нашёл его. Увидел.

Грим замер.

Маска чужого Гиллиана была не пустой.

Не драконья, как у Грима. Другая. Но — своя. По белому овалу шли борозды, складывались в подобие лица: глубоко посаженные провалы вместо глаз, рубец поперёк, будто кто-то когда-то рассёк кость и она срослась неровно. Не орнамент системы. Шрам. След чего-то, что с этим существом случилось и что оно запомнило. А запоминает только тот, кто есть.

[Обнаружено: Гиллиан][Аномалия: индивидуализированная маска][Статус сознания: активен][Стабильность субъекта: неизвестна]

Активен. Как он.

Чужой смотрел. Не нападал, не бежал, не брёл дальше. Стоял и смотрел — восемь безликих за его спиной продолжали тащиться в никуда, а он один развернулся к Гриму и держал маску ровно. Узнавание. Один проснувшийся узнал другого через сто метров мёртвой пустыни. Как двое зрячих в толпе слепых.

Грим поднялся в полный рост. Прятаться больше не было смысла.

Они стояли друг напротив друга. Два чёрных исполина под неподвижной луной, два лица среди безликого стада. Грим чувствовал рейацу чужого: ровное, плотное, без паники. И ещё — голод. Тот же, что в нём. Дыра. У этого тоже была дыра.

Чужой сделал шаг. Медленный. Не атака — приближение. Грим напрягся, серо начал копиться в маске на рефлексе, гребень загудел. Но чужой остановился в тридцати метрах. Поднял руку — длинную, нелепую, с пальцами, которых не чувствуешь по отдельности, Грим знал это ощущение наизусть. Раскрыл ладонь. Пустую.

И заговорил.

Не словами. У Гиллиана нет слов — глотка не та, сделана для рёва, Грим прошёл через это, когда лепил из рычания собственное имя. Чужой говорил рейацу. Толкнул в сторону Грима импульс — направленный, осмысленный, не давление, а сигнал. Грим принял его лицом, маской, гребнем. И понял. Не перевёл — понял, как понимают чужую боль, не зная языка.

Ты тоже.

Два слова. Тот же вес, что в его собственном «я», взятом на четвёртый день из рыка. Ты тоже — значит, я не один. Значит, нас двое таких в этом мире, где имена не нужны.

Грим стоял. Серо стыл в маске неразряженным.

В черепе поднялся хор.

Не плавно — лавиной. Все голоса очнулись разом, и впервые за недели они говорили в одну сторону. Не спорили между собой — давили на него, согласно, слаженно, как стая из пятой главы, только теперь их было не пять, а все.

«Жри», сказал бычий. Грим думал, тот ушёл навсегда после Леса. Не ушёл. Ждал. «Триста очков. Может, больше — он сильнее безликих, в нём масса воли. Пятьсот. Тысяча. Жри».

«Он равный», сказал паучий. «Поглощение не возьмёт равного. Надо убить. Сначала убить, потом жрать. Бей первым, пока он тянет ладонь».

«Бей», подхватили четвёртый, пятый, десятый, сотый. «Бей, бей, бей».

И третий. Спокойный. Тише всех, оттого слышнее:

«Он — это ты. Полгода назад. Существо, которое проснулось в чужом теле и взяло себе имя из рыка. Один на один с пустыней и голодом. Ты смотришь в зеркало, Грим. И зеркало тянет тебе ладонь».

Грим знал, что третий говорит это не из жалости. Третий не умел жалеть. Он говорил, чтобы посмотреть, что Грим выберет, — потому что выбор Грима был последним, чего третий о нём ещё не знал, последней дверью, за которую он не заглянул. Это был тест. Не системы. Голосов. Они хотели увидеть, кто хозяин на самом деле: тот, кто думает, или тот, кто голоден.

Грим смотрел на чужого с рубцом поперёк маски. На раскрытую пустую ладонь. На дыру, которая была в том так же, как в нём.

Триста очков. Может, тысяча. Шаг к Аджукас. Самый жирный кусок после змея, после Леса. И — никакого риска: чужой не нападал, чужой тянул ладонь, чужой подставлялся, потому что принял Грима за своего. Убить его было бы легко. Легче, чем безликого, потому что безликий хотя бы брёл, а этот стоял и ждал.

Дыра тянула. Дыра не различала равных и неравных, своих и чужих. Дыра знала одно слово, и слово было «ещё».

Грим раскрыл пасть.

Серо дрогнул в маске, готовый. Гребень загудел выше. Чужой не двинулся — то ли не понял, то ли понял и принял. Стоял с раскрытой ладонью, лицом с рубцом к лицу с рогами. Доверял. В мире, где доверять нельзя, он доверял — потому что нашёл первого за бог знает сколько, кто, как он, носит лицо.

И это его доверие было тяжелее трёхсот очков.

Грим закрыл пасть.

Серо погас. Не выстрелил — растворился обратно, ушёл из маски в тело, и пустота от неразряженного заряда заныла в гребне тупой болью, как зуб. Грим опустил руку, которую, оказывается, поднял — не для удара, он не помнил, когда поднял, тело само потянулось к чужому горлу или к чужой ладони, он сам не знал к чему. Опустил.

В черепе взвыло.

«Что ты делаешь», зашёлся бычий. «Триста очков. Тысяча. Ты отдаёшь тысячу очков из-за того, что у твари шрам на морде?»

«Стабильность», зашипел паучий, и Грим почувствовал, как цифра в углу зрения дрогнула. «Ты слабеешь. Ты сомневаешься. Сомнение — щель. Мы войдём в щель».

73% → 71% → 69%.

Голоса хлынули в трещину, которую сами назвали. Все разом, согласным потоком: жри, бей, не будь дураком, в этом мире нет своих, он сожрёт тебя, как только поймёт, что ты колеблешься, доверие — это приманка, ладонь — это крюк, бей первым, бей, бей.

69% → 67%.

Грим стоял между двух пустынь — белой снаружи и чёрной внутри — и держался.

Не давил голоса по одному. Не бил ментальным серо. Он понял что-то новое, прямо сейчас, под взглядом чужого рубца: голоса нельзя переспорить, потому что они правы. В этом мире правда на стороне зубов. Кто жрёт — выживает. Кто тянет ладонь — умирает. Чужой умрёт, не сегодня, так завтра, не от Грима, так от того, кто не станет закрывать пасть. Голоса не лгали. Они никогда не лгали — третий сказал это давным-давно, и это было хуже всего.

Но Грим закрыл пасть не потому, что голоса лгали.

А потому, что выбор был его. Как имя — его. Как каждое «да» там, где можно было «нет». Голод не выбирает — голод тянет. Голоса не выбирают — голоса давят. Выбирает только тот, кто может сделать иначе, чем тянет и давит. Тот, кто стоит между. Кто встаёт.

В этом разница, сказал Грим. Не голосам — себе. Своим голосом, тем, что родился из рыка на четвёртый день. Не в силе. Не в системе. Не в том, что я голоден. В том, что я могу не сожрать — и не сжираю.

67% → 69% → 72%.

Голоса осеклись. Не отступили — осеклись, на полуслове, как стадо замирает, когда сквозь пустыню проходит то, при виде чего замолкает весь мир. Они почувствовали. Грим только что показал им то, чего ни один из них при жизни не умел: остановиться сытым голодным. Сказать дыре «нет».

73%. Дно держало. Над ним стоял он.

Чужой опустил ладонь. Понял — по тому, что Грим закрыл пасть, по тому, что серо погас. Толкнул второй импульс, короче первого. Грим принял.

Спасибо.

И третий — тише, чем когда-либо, почти не голос, почти мысль самого Грима:

«Надо же. Ты и вправду не он. Не ящер, который жрал. Не сумма, которой мы хотели тебя сделать. Кто-то новый».

Грим не ответил третьему. Смотрел на чужого.

Тот развернулся — медленно, всем телом, потому что у Гиллиана нет шеи, — и побрёл прочь, к своим восьми безликим, в свою сторону пустыни. Не оглядываясь. Доверие, оказанное и не обманутое, не нуждается в том, чтобы оглядываться.

Грим смотрел вслед, пока чёрный силуэт с рубцом на лице не растворился за грядой. Девять рейацу-сигналов уходили на запад: восемь ровных, мёртвых, и один — живой, неровный, с зазубриной воли посередине.

Тысяча очков ушла с ним. Может, больше.

[Голод: 41:30:05]

Сорок один час. Жрать всё равно придётся — таймер не знает милосердия, тело требует массу, дыра не закрылась оттого, что он сделал выбор. Завтра он найдёт безликого и сожрёт, и послезавтра, и потом, потому что дорога к Аджукас вымощена тридцатиметровыми телами, и другой дороги система не дала.

Но не этого. Не того, у кого лицо.

Грим повернул на восток, прочь от ушедшего стада, искать безмолвных. Песок проседал под ногами, оставляя воронки размером с его прежнее тело.

Дыра ныла. Не наполнилась. Не наполнится.

Но впервые с первого дня Грим понял, что ищет не сытость.

Он искал того, кем хочет остаться, когда дыра возьмёт всё остальное.

Луна висела в зените. Та же.

Он смотрел на неё и не был голоден. Минуту. Может, две.

Потом пошёл есть.