Коляска въехала во двор за три дня до отъезда — наёмная, парная, с облезлым лаком на дверцах.

Я увидел её из окна библиотеки и сперва решил, что это уже по нашу душу, только рано. Потом с подножки сошёл человек в дорожном сюртуке и с тростью. Он обернулся, снял с сиденья девочку лет шести, поставил наземь и одёрнул на ней пальтишко — одним движением, отработанным до полного автоматизма. К крыльцу он пошёл, приметно припадая на правую ногу, и трость при этом несла настоящий вес, а не дополняла костюм.

Гостей в этом доме при мне не случалось ни разу. Судя по тому, с какой скоростью ключница пролетела через сени, на ходу стягивая передник, — до меня тоже.

Вниз я успел к самой встрече.

— Отец, — сказал приезжий.

— Мстислав, — сказал дед.

На этом родственная часть у них закончилась. Зато на мне гость отыгрался за обоих: взял за плечи, отставил на вытянутые руки, всмотрелся и притянул обратно.

— Живой. Ну и слава богу. Нам отписали про несчастье — я, признаться, ждал худшего. — Он полуобернулся и подвёл дочь за плечо. — А это моя. Поклонись дедушке. И брату двоюродному поклонись.

Девочка поклонилась дважды, глядя при этом не на нас, а на дом — снизу вверх, на все три ряда окон. Дед посмотрел на неё сверху, и что-то в его лице сдвинулось на волос, не больше.

— Выросла, — сказал дед.

— Растёт, — согласился Мстислав, и на этом слове они с отцом сошлись легче всего.

Голос у него был тёплый, поставленный, и распоряжался он им умело: моё имя за первые пять минут прозвучало четырежды. У нас таких звали переговорщиками и сажали на самых тяжёлых поставщиков. Девочка всё это время держалась за полу его сюртука и смотрела на меня снизу, не мигая.

За обедом стол вёл он. Ключница расстаралась: скатерть подали парадную, я такой в этом доме ещё не видел.

— А зала всё та же, — сказал Мстислав, оглядев столовую. — Вот только серебра на столе, помнится, бывало больше.

— Бывало, — сказал дед.

— Ты меня-то хоть помнишь? — спросил меня Мстислав, когда разлили суп.

— Мне про вас рассказывали. Сам — не помню.

— Вот и славно. Худое, стало быть, тоже забыл, а худого было больше. — Он засмеялся первым. — А помнишь, я тебя мальцом на Крещенье в прорубь окунал? Лет пять тебе было, визгу стояло на всю усадьбу.

— Не помню.

— И правильно. Не было этого. — Он поднял ладони: сдаюсь. — Проверил, прости старика. Больно уж ровно ты держишься для человека без памяти.

— Лекарь велел его не теребить, — сказал дед. — Что вернётся — то вернётся.

— Молчу, молчу. — Мстислав повернулся к дочери и переложил ей на тарелку кусок со своей. — Про меня, чтобы ты не гадал, рассказывать недолго. Служу по казённой части, в губернском правлении. Двадцать лет перекладываю бумаги слева направо, к концу года — справа налево. Дослужился до того, что бумаги мне теперь носят другие.

— Живая душа в ведомостях, — сказал я. — Знакомое дело.

— Откуда бы? — Он поднял бровь, весело и цепко разом.

— Дом разбираю. Здесь опись ведётся с прошлого барина, я в ней который день сижу.

— Похвально. — Он отпил из рюмки. — Стало быть, читаешь. А ещё чем дни занимаешь, племянник?

— По кладовым ходит, — сказал дед. — Хлам смотрит. — И, помолчав: — Пятого едем в столицу. Поступать.

Вилка у Мстислава дошла до рта и вернулась к тарелке нетронутой.

— В Академию, — сказал он. — С че… — начало вопроса он проглотил гладко, почти без шва. — В добрый час. Смелое дело.

— С тем и едем, — ответил дед на вопрос, которого не прозвучало.

— Дорога нынче дорога́, — сказал Мстислав в тарелку, и трудно было понять, жалеет он нас или считает. — Ну да отцу виднее. Урожай-то как нынешний год?

— Стоит, — сказал дед.

— А лес за оврагом? Помнится, его ещё при мне продать сговаривались.

— Стоит и лес.

Спрашивал Мстислав учтиво, вполголоса, о том о сём, и всякий раз выходило — о хозяйстве. Дед отвечал одним словом, и слово это было «стоит». Со стороны разговор был скучнейший; я слушал его, как слушают чужую приёмку, и отмечал про себя, что опись имущества можно снимать и так — за супом, не вставая из-за стола.

Девочка тем временем таскала с блюда сушёные яблоки, по одному, каждый раз сверяясь с отцом. Отец видел и смотрел мимо.

* * *

— Пойдём, племянник, пройдёмся, — сказал Мстислав после обеда. — Покажу тебе сад, которого ты не помнишь. Смешно выходит: гость здесь я, а водить хозяина буду тоже я.

Сад начинался за конюшней и держался из последних сил: яблони стояли старые, обломанные снизу на высоту руки, дорожку между ними давно не подсыпали. Мстислав шёл по ней уверенно, тростью вперёд, и на выбоинах не спотыкался — ноги помнили, где что лежит, лет тридцать как.

— Вот здесь качели висели. — Он остановился у развилки старой ветлы и тронул тростью сук. — Верёвка перетёрлась ещё при мне, а сук, гляди-ка, стоит. Суки в этом доме вообще держатся лучше людей.

Дом он поминал через слово, и всякий раз со своей стороны: моё окно, наша с твоим отцом комната, я тут каждую половицу знаю — какая где скрипит. По ним, сказал, и выучился ходить тихо: от отца прятался, когда тот был во гневе. Слушать его было легко. Он рассказывал этот дом так, как рассказывают не чужое.

Про ногу я не спрашивал — про такое не спрашивают. Он заговорил о ней сам.

— Мы ведь с твоим отцом отсюда однажды сбежали. Мальчишками. Начитались «Землеописания» — там про северные промыслы красиво писано, про руды. Ушли в марте, вернули нас в апреле, с обозом. Твоему отцу — ремня. Мне — вот. — Он повёл тростью в сторону правого сапога. — Пальцы отняли, уездный лекарь резал, чем бог послал. Со службы меня списали раньше, чем успели куда-нибудь зачислить. А дворянин без службы, Дмитрий, — это буква без слова. Стоит и значит неизвестно что.

Сказано это было ровно, накатанной колеёй давнего рассказа. Кто кого сманил на север, в рассказе не значилось: ушли — и всё, вдвоём, сами собой.

— А про то, куда делось столовое серебро, тебе дед, разумеется, не рассказывал. И не расскажет. Так я расскажу, мне не жалко. Был у нас дядя — Константин, дедов младший брат. Человек умный, беспокойный, с деньгами. Ставил у себя в имении опыты, всю жизнь ставил, смертью и кончил: яма на месте флигеля и долги на весь род. Платил твой дед. Имением платил, серебром. Нашим с твоим отцом наследством, к слову, тоже. — Говорил он по-прежнему легко, только трость на слове «наследством» вошла в дорожку глубже, чем шла до того. — Ну да бог с ним. Промотать можно и без опытов, а тут хоть наука.

Буква с семнадцатой страницы «Начал» получила имя. Спросить у Константина. Опоздали с этим лет на двадцать.

Договорить ему не дала дочь. Она вылетела из-за угла конюшни, зажав что-то в кулаке, и с разбега вцепилась отцу в рукав.

— Папа! Смотри, что у лошадей было!

В кулаке оказалась подкова — рыжая от ржавчины, ей на обе руки тяжести. Мстислав присел; с его ногой это стоило труда, и присел он привычно: на дню он делает это, надо думать, раз двадцать. Подкову осмотрели вдвоём, всерьёз, с обеих сторон.

— Находка, — сказал он. — Подкова считается к счастью. Сама понесёшь или в карман?

— В карман.

Подкова ушла в карман сюртука и легла там без удивления — не первая.

Девочка посмотрела на меня снизу и спросила без подготовки:

— А ты правда всё забыл?

— Кто это тебе рассказал? — ровно спросил Мстислав.

— Вы с дедушкой в кабинете говорили. Я на лесенке сидела.

— Про лесенку мы побеседуем отдельно, — пообещал он.

— Не всё, — сказал я ей. — Худое забыл, хорошее осталось.

— А меня ты помнишь?

— Тебя я вижу первый раз в жизни. Это не «забыл». Это «ещё не знал».

Она подумала над разницей, разжала второй кулак и показала мне подковный гвоздь, тоже рыжий. Дала подержать. И забрала обратно.

— Пойдём, добытчица. — Мстислав поднял её на руки; вышло не с первого раза, и виду он не подал. — До ужина нам ещё лошадей навещать. Раз мы у них берём, надо и им что-нибудь снести.

Он понёс её к конюшне, и девочка что-то рассказывала ему в самое ухо, придерживая за шею, а он отвечал серьёзно, вполголоса, не пропуская ни слова. На меня они оба уже не оглядывались, и мне отчего-то стало неловко смотреть им вслед — примерно та неловкость, с какой смотришь в чужое освещённое окно.

* * *

К деду я зашёл после ужина, когда дом затих.

— В саду он рассказал мне, откуда у него это с ногой, — сказал я. — Я не спрашивал, он сам. Они с отцом мальчишками сбежали на север, там всё и случилось. Рассказ накатанный, колея колеёй, и одной графы в нём не хватает: кто кого сманил. Ушли — и всё, вдвоём, сами собой.

Дед отложил перо.

— Сманил он. Затея была его, от первого слова. Ростиславу тринадцать было, он за старшим братом пошёл бы и в прорубь. — Дед посмотрел на чернильницу. — Вернулись: младшему ремня, старшему пальцы отняли. Он с тех пор считает, что заплатил за двоих.

— Это же несправедливо. Не отец его туда тянул — наоборот.

— Он это знает, — сказал дед. — Оттого и считает.

Больше он к этому ничего не прибавил, и по тому, как он придвинул к себе бумаги, было ясно, что разговор окончен. Про Константина я спрашивать не стал. Про Константина в этом доме уже промолчали один раз, на лестнице у портретов, и подводить деда под второе молчание мне не хотелось.

Уезжали они наутро, до завтрака. Коляска стояла у крыльца, мальчишка держал лошадей под уздцы с лицом человека, который каждый день только этим и занят. Девочка уже сидела внутри и держала подкову на коленях обеими руками, как держат кота.

Прощаться она вылезла сама, без зова. Подошла ко мне, разжала кулак и протянула на ладони подковный гвоздь.

— На. У меня подкова есть.

Отказываться от такого не учат ни в каких закупках. Я взял гвоздь и убрал во внутренний карман, к листку с ведомостью, — она проследила, чтобы именно во внутренний.

Мстислав взял мою руку двумя своими.

— В столице я бываю, по должности. Свидимся. Береги деда, наследник. И себя береги: дом теперь на тебе одном стоит.

До коляски он дошёл не оборачиваясь и на подножку поднялся со здоровой ноги.

За отворотом я собрался после полудня. Серебряной нити в нём, по прикидке, выходило на полторы жилы — если распустить шитьё и ссучить. Для второй дощечки, которую велено было везти в столицу, этого хватало с запасом, а больше серебра в доме не значилось нигде, кроме ложек. Ложки я трогать зарёкся.

Ключница отперла мне обе двери и засветила фонарь. Наверху её окликнули с кухни — по голосу выходило, что там что-то либо горит, либо убегает, — и она осталась, наказав мне глядеть под ноги.

Лестница в подклет шла в девять ступеней. Я спускался по ней третий раз за неделю и первый раз — с фонарём в собственной руке.

На третьей сверху ступени дерево ушло у меня из-под ноги.

Рука поймала перила раньше меня — сама, как сама она ложилась на храп гнедой: тело помнило эту лестницу дольше, чем я его носил. Фонарь улетел вниз, ударился о камень, звякнул и погас. Я стоял враскоряку, одной ногой на второй ступени, другой в проломе, и держался за перила обеими руками.

— Батюшки! — Ключница возникла в проёме сверху. — Барин! Целы?

— Цел. — Голос сел, пришлось откашляться. — Ступень худая. Посветите.

Доску я осмотрел, когда меня перестало трясти. Край излома был рваный, серый, в трухе. Дед говорил про гнилые половицы ещё в первый день — вот они и дождались. Вниз я сошёл по самому краю ступеней, где доска лежит на тетиве, поднял фонарь — стекло вдребезги, остальное живо — и нашёл во втором сундуке отворот, там же, под пуговицами. Моль сделала своё дело честно, но серебряная нить оказалась ей не по зубам.

В опись ключница записала отворот и разбитое стекло, а про ступень сказала, что доложит барину и что плотника в доме нет с позапрошлого года. Ладонь саднило до вечера.

* * *

— Стало быть, ступень, — сказал Теодор, когда я досказал день до конца.

— Ступень. Акт о происшествии: причина — износ основных фондов, виновных нет, пострадавших нет, разбит один фонарь. У нас за такое снимали стружку с завхоза, но завхоз здесь, судя по всему, тоже я.

— Которая по счёту?

— Третья сверху. А что?

— Ты ходил по этой лестнице третий раз за неделю. Она под тобой скрипела?

— Здесь всё скрипит.

— Скрипело — а сегодня сломалось. — Он стоял у стены, и поля шляпы были опущены. — Теперь слушай меня. В ту ночь, что они здесь ночевали, — после того как ты уснул, — по коридору мимо твоей двери прошли. Дважды: туда и, спустя время, обратно. Шёл человек, который умеет ходить тихо и которому это трудно даётся: шаг неровный, припадает на правую ногу. Я этот шаг знаю. Я слушал его весь тот обед, от супа до яблок.

— Дом старый. Мало ли кто ходит ночью.

— Мало ли, — согласился Теодор. — А между «туда» и «обратно» внизу работали по дереву. Тонко, с перерывами. Дом ночью пуст, звук по камню идёт далеко. Я тогда не подобрал этому звуку имени. Сегодня ты мне его принёс: пила.

Я сидел на своём камне и молчал.

— Ступень гнилая, — сказал я наконец. — Я видел излом. Труха.

— Труха сверху. Пилят снизу. Гнилую ступень не пилят вовсе: её довольно оставить в покое, она справится сама. Это не случайность.

— Он весь день был у меня на глазах. Сад, обед, дочка эта с подковой…

— Днём — был. Ночью твои глаза спят, а мои уши — нет. — Теодор отделился от стены и пошёл: три шага туда, три обратно. — За обедом он трижды спросил о твоей памяти и ни разу — о твоём здоровье. Он проверил тебя выдуманной прорубью. Он замолчал, когда старик сказал про Академию, — с вилкой у рта замолчал. Я не вижу лиц. Мне хватает голосов.

— Он ведь и не прятался особенно, — сказал я. — Приехал открыто, с ребёнком, сидел, разговаривал…

— Приехал посмотреть. Ему отписали, что племянник очнулся, — слов в письме немного, поди пойми по ним, что от племянника осталось. Он и поехал смотреть. А увидел другое: племянник на ногах, отвечает складно, за столом держится ровно, и старик везёт его в столицу поступать. — Теодор выговорил это раздельно, с расстановкой. — Он ехал приценяться к наследству, а наследство ожило и село с ним за стол.

— Он сам сказал в саду: каждую половицу в доме знает, какая скрипит. Тихо ходить выучился здесь же.

— Я слышал, — сказал Теодор. — Он много лишнего говорит правды. Это у вас, похоже, семейное.

— Зачем ему? — спросил я, хотя считать уже начал.

Считал я вслух, потому что молча такое не считается.

— У нас это называлось «смотри, кому достанется лот». Дед стар, Дмитрий умирает в коме — дом, земля, имя… — Тут я споткнулся, как давеча на той ступени. — Не сходится. Он же старший сын. Куда ни поверни, дом и так его — только подожди. Зачем пилить ступень под тем, кто стоит в очереди позади тебя?

— Затем, что очереди у него нет, — сказал Теодор. — Родовое у дворян идёт годному к службе. Таков порядок, он его с детства знал, как «Отче наш». Той зимой ему отняли не три пальца — ему отняли очередь. Пока в роду жив хоть один годный, ему не причитается ничего. Не станет годного — род снимут со списков, заповедь снята, дом отходит ближайшей крови. Чего он не мог взять по очереди, возьмёт по пресечению.

— А годный наследник в роду один.

— Один, — сказал Теодор. — Оттого старик и держит тебя, как последнюю свечу в тёмном доме.

— Самое скверное даже не это. Самое скверное, что счёт у него сходится. Служба — мимо, по увечью, за чужую в общем-то затею плачено своей ногой, и очередь на дом ушла тем же счётом. Доля деньгами — и та мимо: её дядя Константин вынес вперёд, вместе с серебром. Осталась одна графа, последняя, и в этой графе между ним и домом стоял один племянник, который умер ещё на той неделе. Он ведь, по совести, ждал наследства после мёртвого. И дождался: Дмитрий умер. Просто об этом знаем только мы с вами.

— Тело живо, — сказал Теодор. — Имя при нём. Резать, если станут резать, будут это горло, а не ту совесть. Побереги горло.

— С дочерью он настоящий. Такое не сыграешь.

— Не сыграешь, — согласился Теодор. — Одно другому не мешает. Люди вместительны.

Он остановился напротив, и поля шляпы поднялись.

— До отъезда двое суток. По лестницам держись края, где доска на опоре. В темноте один не ходи. И спи: мне твой сон слушать дом не мешает.

— Двое суток продержусь. Дальше столица.

Я поднялся с камня и постоял, примеряясь к шагу в тело. Там, в теле, на стуле висел сюртук, а во внутреннем кармане сюртука лежал подковный гвоздь, и я до сих пор не разобрался, по какой графе его проводить.

— Выходит, один человек в семье хочет моей смерти, — сказал я. — И я даже не уверен, что злюсь на него.