Я с силой дёрнула старую тяжёлую дверь и, оступившись, ввалилась в полумрак подъезда.

Хлопнув по кнопке вызова лифта ожидала услышать привычный гул, но ничего не произошло.

— Да чтоб тебя! — я ещё несколько раз стукнула по кнопке распластанной ладонью — да так, что она заболела — и, выдохнув, поплелась на своих 10-сантиметровых каблуках на 7 этаж, борясь с усталостью и отчаянным желанием плюхнуться прямо на пол и разреветься.

Левая голень нудно ныла, впрочем, как и всегда с того самого дня — и меня даже посетила шальная мысль разуться. Но стоило бросить взгляд на разбитые грязные ступени, которые, кажется, никто не мыл с начала времён, как я брезгливо откинула эту идею и отправилась преодолевать пролёт за пролётом. Они выглядели так же безнадёжно, как последние несколько лет моей жизни: облупившиеся, тусклые, с забытыми богом и людьми засохшими геранями в выгоревших пластиковых горшках.

В голове зазвучал мамин голос: «Ну, и ничего страшного. Все так живут — и ты справишься! Не всё коту масленица!..»

— Я справлюсь, я справлюсь… — шептала я сквозь зажатые зубы, преодолевая шаг за шагом, пока не добралась до обитой ржавого цвета дермантином двери.

— Я справилась! — замок щёлкнул, следом — выключатель в прихожей, осветив пространство арендованной квартирки — почти такое же безрадостное, как и подъезд.

Разувшись, я глянула в зеркало — в последнее время делала это нечасто.

Волосы повисли паклями, хотя я упорно укладывала их каждое утро, пытаясь вернуть былой объём.

Глаза померкли и стали почти серыми — люди даже перестали замечать мою гетерохромию и удивляться, как прежде. Под глазами — круги, словно тушь растеклась. Только это была не тушь…

Раньше я любила любоваться своим отражением: в детстве, если я достаточно долго стояла у зеркала, начинало даже казаться, что от тела исходит золотое сияние. Конечно, это были игры воображения, но сейчас я завидовала той беззаботной девочке, умевшей видеть свой свет.

Сбросив тесный офисный костюм прямо на пол, я зашла в ванну и включила воду. Холодные струи забарабанили по белой эмали, и я подставила под них ладонь. Внезапно в памяти всплыли моменты из далёкого детства, когда я выбегала из дома под проливной дождь и, подняв лицо и руки к небу, кружилась и смеялась. Святая наивность!

Шагнув под потеплевшую воду, я наклонила голову, в которую опять проникли опостылевшие мысли.

Ненавистная работа, после которой не остаётся ни жизненных сил, ни самой жизни. Место, в котором мне плохо… Для чего я живу?

Этот вопрос преследовал с того самого момента, как меня оповестили о зачислении в вуз на профиль «менеджмент и управление персоналом» — никаким персоналом я управлять не хотела — и если сначала он изредка пролетал в голове, как шустрая синичка, не особо-то и беспокоя, то сейчас болел и нарывал, словно панариций.

В моей жизни не осталось ничего, что имело бы смысл или радовало. Ничего.

Я с тоской подумала про пакет с книгами, которые купила ещё месяца три назад — и до сих пор не нашла возможности не то что прочесть, а даже поставить их на полку.

Обернувшись махровым полотенцем, направилась в спальню и, подойдя к окну, положила локти на невысокий подоконник. Вытянув шею, глянула вниз, и капли с мокрых волос полетели во тьму.

«Стать каплей — и больше не страдать,» — мысль была пафосно-нелепой.

В тот же миг тёплый майский ветер, ворвавшись в распахнутое окно, пробежал по телу, заставив кожу покрыться мурашками.

Закрыв глаза, я втянула сладкий аромат, чудом долетевший до моей квартиры:

— Ну, нет, — я заговорила сама с собой. — Чёрт его знает, вдруг за пределами этой жизни нет ни мая, ни черёмухи? Буду я ещё лишать себя этой радости!

От этого осознания какая-то шальная игривость проснулась внутри. Я бросила взгляд на старые настенные часы — почти полночь — и уверенно вытащила из покрывшегося пылью пакета случайную книгу. «В поисках личного счастья».

— Отличный выбор! — счастье — то, чего мне отчаянно не хватало. Как будто вместо него вся я была наполнена тоской оттого, что живу не свою жизнь.

Натянув любимую застиранную пижаму в сердечках и накрутив на голову полотенце, я нырнула под простыню и принялась за чтение. Однако строки практически сразу начали прыгать и расплываться — и я провалилась в сон.

* * *

— Спасите! — отчаянный крик ударил по барабанным перепонкам.

Я подскочила на кровати, уронив книгу на пол.

— Помогите! Пожалуйста, кто-нибудь! — сердце со сна глухо заколотилось о грудину, а дыхание спёрло где-то в горле.

Почти звериным рывком я подскочила к окну. В блеклом свете уличных фонарей на детской площадке по длинным рыжеватым волосам угадывался силуэт девушки — видимо, той, что кричала — и два тёмных пятна в метре от неё.

— Отошли! — из моей груди вырвался нечеловеческий крик, от которого я сама вздрогнула.

Нырнув в первую попавшуюся обувь, я ринулась вниз, перепрыгивая по несколько ступеней сразу. Каким-то звериным чутьём я всем нутром чувствовала, что остались считанные секунды, чтобы спасти чью-то жизнь.

Дверь подъезда отлетела, глухо ударившись о стену — даже тугая пружина не удержала её.

— Пошли вон! Вон от неё! — я почти летела в сторону трёх силуэтов, ничего не ощущая от ярости и бьющегося в висках адреналина.

«Надо было взять хоть перцовый баллончик из сумки, — разумные мысли, как всегда, приходят слишком поздно. — Ай, плевать!» — я побежала на хулиганов с пустыми руками в своей пижаме в сердечко и в кедах на босу ногу.

— Дьявол, катитесь отсюда! — расстояние между нами сокращалось, и я уже видела белки их глаз.

Боковым зрением я заметила, что девушка стояла, прижавшись к стойке качели, словно та могла помочь, но моё внимание было приковано к тем двоим.

Один — толстый, в необъятного размера худи — бросил на меня взгляд и попытался скривить губы в усмешке, но, уткнувшись в мои глаза, вдруг качнулся и сделал шаг назад, словно его что-то оттолкнуло. Его спутник — мелкий и тощий, державший в руке что-то блестящее, — тоже попятился, отступив за спину большого.

— Ещё раз! Вы посмеете! Кого-то! Обидеть!.. — я услышала свой пугающе громогласный голос словно со стороны, и от этого стало не по себе. Но сжав кулаки и стиснув зубы я приблизилась к хулиганам, и они вдруг, не сговариваясь, развернулись и ринулись в темноту.

— Ну, ты как? — я проследила за тем, как, нелепо вихляя, эти двое стремительно удаляются, и подошла к девушке.

Даже в свете фонаря была видна её бледность. Костяшки пальцев, сжимавших телефон, побелели от напряжения.

Вцепившись свободной рукой в цепь, на которой висела качеля, она сделала неуверенный шаг и, рухнув на неё, разрыдалась.

— Ну-ну, всё хорошо! Они не вернутся, — почему-то я знала это совершенно точно.

— Девушки, милые, вы в порядке? — из моего подъезда выбежал долговязый сосед с длинными волосами, зачёсанными на залысину. Его голос лился, как масло из бутылки, и взгляд был таким же маслянистым.

Перед моими глазами вдруг вспыхнул образ, как он курит у открытого окна на первом этаже, наблюдая за разворачивающейся драмой.

— Трус! — я выплюнула это слово яростно и отвернулась — снова неожиданно для самой себя: все годы, что здесь живу, я здоровалась с ним и прилежно улыбалась.

— Пойдём, — насколько могла ласково, я обратилась к девушке, протягивая ей руку.

Та вскинула на меня глаза, покрасневшие от рыданий.

— Не обижу, не бойся! — я чувствовала, как пульс успокаивается, и начинала поражаться тому, что стала видеть чувства людей, словно под стеклом. Стресс что ли так повлиял.

Прямо сейчас я точно знала, что те двое стоят через три дома отсюда, вжимаясь в стену между балконами и боясь даже переглянуться.

Сосед, помявшись, поплёлся домой, ссутулив плечи. За ним шлейфом тянулась невидимая дымка с кислым запахом малодушия.

— Дверь придержите, я без ключа! — я кинула эту фразу без тени заученного уважения к возрасту, помогла девушке подняться и, поддерживая, повела к подъезду.

Нога, про которую я в моменте забыла, снова начала поднывать, и я зажмурилась, вспомнив, что лифт сломан. Но на всякий случай нажала на кнопку — и двери неожиданно распахнулись с гулким грохотом.

Дверь в квартиру осталась приоткрытой, и я с порога увидела своё отражение. Из моей груди вырвался короткий смешок, переросший вдруг в безудержный хохот. Секунду спустя я стояла, согнувшись напополам и держась за живот.

— Ты… Ты чего, — ночная гостья посмотрела на мой припадок с испуганным недоумением.

— Просто… Просто… — я тщетно пыталась успокоиться, но приступы смеха накатывали раз за разом. — Уф! — резко выдохнув и набрав полную грудь воздуха, я протараторила: — просто там внизу я себя такой львицей чувствовала, а сама… — не в силах продолжать, я провела рукой вдоль тела и снова расхохоталась.

Тогда уже и девушка, разглядев меня, начала смеяться: мои штаны сбились на бок, и бантик болтался где-то на бедре. Пуговицы на пижаме были застёгнуты криво — и в области живота зияла нелепая дыра. А с головы свисало сбившееся полотенце, про которое я совершенно забыла.

Несколько минут спустя мы сидели прямо на полу плечом к плечу, наперебой шмыгая носами и утирая слезящиеся глаза.

— Я Айя, — девушка подняла ладонь. — Спасибо тебе. Ты, конечно, бесстрашная!

— Ника, — я пожала протянутую руку. — Сама в шоке… Хочешь сходить в душ?

— О, не откажусь… Их мерзкие взгляды… Я как будто грязная, — Айя содрогнулась, скривив губы.

Я принесла из шкафа чистое полотенце:

— Не торопись. И там душ-гели, шампуни — бери всё, что нужно. Я чай поставлю.

Благодарно кивнув, моя гостья направилась в ванну, а я, бросив беглый взгляд на часы, показывавшие третий час, решила: «Да и плевать!» — и пошла на кухню.

Оставшись наедине с собой, я начала перебирать в голове события последних минут, с трудом веря в происходящее, но стоило подумать про хулиганов, как перед внутренним взором словно включился экран, на котором я увидела, как, покачиваясь на ватных ногах, они медленно уходят вдаль.

— Или я сошла с ума, или в этой жизни наконец-то намечается что-то интересное…