После бала Макс проводил Аню до входа в башню общежития. Он не умолкал ни на секунду — будто если замолчит, то всё важное, что крутится на языке, так и останется невысказанным. Аня шла рядом, и на душе у неё было так светло, будто внутри зажгли маленький тёплый огонёк. Она ловила каждое его слово, улыбалась в ответ, а в груди всё порхало от счастья — от того, что вечер не закончился, что он ещё здесь, рядом, болтает без умолку и делает мир каким-то особенным, почти волшебным.

— Знаешь, эта башня выглядит так, будто её строили специально, чтобы в ней прятали принцесс. Но я вот думаю… тебе бы не подошла такая роль. Ты не из тех, кто ждёт, пока кто-то придёт спасать. Ты скорее сама кого-нибудь спасёшь — и заодно всех пирожками накормишь.

Аня улыбнулась, и Макс будто выдохнул чуть свободнее.

— Вот, ты улыбнулась. Это как… как фонарь зажечь в тёмном коридоре. Сразу светлее становится. Я это заметил ещё на балу: когда ты смеёшься, даже люстра будто ярче светит. Не знаю, магия это или просто ты такая…

Он запнулся, будто сам испугался, что сказал слишком много, и тут же поспешил прикрыть это шуткой:

— Ну, или люстра просто новая. Её на прошлой неделе повесили. Точно. Новая люстра. Очень яркая.

В саду возле башни было тихо и спокойно, лишь лёгкий ветерок шелестел листьями. На фоне этой мягкой тишины болтовня Макса звучала особенно звонко — как будто он нарочно говорил чуть громче, чем нужно, чтобы не дать тишине занять место между ними.

Аня остановилась у двери, не решаясь потянуть на себя тяжёлую створку: ей хотелось слушать его ещё, даже эти неловкие, смешные оправдания про люстру. И в этот миг, когда она стояла, чуть склонив голову и ловя каждую интонацию его голоса, в памяти вдруг вспыхнули слова старой гадалки — те самые, что она прошептала им с Ксюшей в полутёмной комнатке, пахнущей травами и воском. «Если хотите найти свою маму, держитесь подальше от парней. Любовь запутает ваши следы, и вы никогда не отыщете дорогу к ней».

От этих слов Ане вдруг стало не по себе, будто кто-то плеснул ледяной воды прямо в тот самый тёплый огонёк внутри. Она невольно сжала пальцы, и радость, которая только что переливалась через край, стала оседать, как мыльный пузырь, готовый вот-вот лопнуть. А вдруг из‑за неё, из‑за Анны, мама так и не найдётся? Вдруг это именно она собьёт их с пути, просто потому что ей так хорошо рядом с Максом?

Но с другой стороны… она же ничего такого не делает. Просто сходила на бал с парнем. С другом. С другом? От одного этого слова сердце застучало где-то в горле, бешено, отчаянно, будто хотело вырваться наружу. От его взгляда, тёплого и чуть смущённого, у неё подгибались колени, а ладони становились влажными. Ему просто не с кем было идти, и он пригласил её. Вот и всё. Ничего не произошло. И влюбляться она не собирается. Точно не собирается.

Макс всё говорил и говорил, и Аня старалась цепляться за его слова, как за ниточки, которые вытягивают из тёмной воды. Она кивала, улыбалась, а сама мысленно твердила: «Я не влюбляюсь. Я просто рада, что мы друзья. Просто рада».

Она начала забывать о гадалке, о её зловещих словах, о том, что где-то там, в будущем, их ждёт испытание, которое нельзя провалить из‑за глупого трепета в груди. Аня тонула в его голосе и тёплом взгляде, и это чувство было таким уютным, таким правильным, что ей хотелось верить: ничего плохого не случится. Они найдут маму. Обязательно найдут. А пока… пока можно просто постоять вот так, у тяжёлой двери башни, и слушать, как Макс болтает про люстры, про башни, про всё на свете — лишь бы не замолкал.

В это время неподалёку Ксюша пыталась скрыться от надоедливого Костика, который никак не мог оставить её в покое. Она бежала по тропинке, ведущей к башне, когда внезапно споткнулась и чуть не упала.

— Осторожнее! — раздался насмешливый голос Феникса.

Ксюша замерла. Перед ней стоял тренер, скрестив руки на груди и явно наслаждаясь ситуацией.

— Вы? — фыркнула Ксюша.

Феникс посмотрел на её неуклюжую попытку удержать равновесие и не смог сдержать ехидной улыбки:

— Всё-таки твой рыцарь оттоптал тебе ноги?

Ксюша покраснела от злости:

— Очень смешно!

Феникс рассмеялся, развернулся и ушёл, насвистывая какую-то мелодию, оставив Ксюшу кипящей от возмущения.

Аня и Макс стали свидетелями этой сцены. Аня невольно улыбнулась: даже в раздражении Ксюша была такой живой, такой настоящей.

— Ксюша, ты в порядке? — окликнула сестру Аня.

— Да, всё нормально, — ответила Ксюша, не отрывая взгляда от удаляющегося Феникса, будто хотела прожечь в его спине дыру силой мысли.

Макс глянул на часы, потом снова на Аню — и на секунду будто хотел сказать что-то совсем не шуточное, серьёзное. Но тут же встряхнул головой, как будто прогоняя эту мысль, и снова улыбнулся:

— Уже поздно. В общежитии скоро отбой… Но если вдруг тебе ночью станет тревожно, ты знаешь, что делать.

— Что? — тихо спросила Аня.

— Просто подумай: «Макс сейчас наверняка болтает с луной и уговаривает её не прятаться». И если от этого станет хоть чуточку спокойнее — значит, я не зря старался.

Он чуть наклонился, будто хотел добавить ещё что-то, но сдержался. Улыбка у него вышла чуть неровной, не такой уверенной, как обычно.

— До встречи, — сказал он тихо, уже без шуток.

Аня кивнула. Ей хотелось спросить: «А если мне станет не тревожно, а просто захочется, чтоб ты был рядом?» — но она не решилась.

Она взялась за ручку двери, и пальцы дрогнули. За спиной осталась фигура Макса в полумраке сада. Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё так, будто хотел запомнить каждую деталь: как падает свет на её волосы, как она чуть хмурится, собираясь с духом, как наконец поворачивается к двери.

Аня вошла в башню. А в груди у неё теперь жило не просто тёплое воспоминание о вечере — а ощущение, что где‑то там, за шутками и нелепыми историями про люстры, Макс прячет что-то очень важное. И ей отчаянно хотелось однажды услышать, как он наконец перестанет прятать это за улыбкой и скажет прямо.