АКТ III: БЕЛОЕ БЕЗМОЛВИЕГЛАВА 43: АРСЕНАЛ ДИТРИХА

Европейский Театр Военных Действий

Предгорья массива Юра, бункер Дитриха

2029 год

Тепло было чужеродным элементом. Оно проникало под кожу медленно, с неохотой, словно организм, привыкший функционировать в режиме постоянного, экстремального выживания, подозревал в этом тепле подвох.

Эш сидел на краю узкой армейской койки. Его торс был туго, в несколько слоев перебинтован жесткой, пахнущей йодом и старой хлопковой пылью тканью. Левого плеча не существовало. Там, где раньше были сустав, ключица и мышцы, теперь находился плоский, перетянутый ремнями узел из бинтов, под которым скрывалась обугленная, черная корка.

Фантомная боль не уходила. Мозг Эша отказывался верить в ампутацию. Ему постоянно казалось, что его отсутствующая левая кисть сжата в железный кулак с такой силой, что ногти впиваются в ладонь до крови. Он рефлекторно дергал несуществующими пальцами, чтобы разжать их, и каждый раз этот импульс обрывался на культе тупым, горячим разрядом боли, отдающимся прямо в позвоночник.

Командир «Вангарда» опустил взгляд на свои ноги. Тяжелые армейские ботинки, которые Дитрих стащил с него накануне, стояли у раскаленной чугунной буржуйки, источая густой запах сохнущей кожи и болотного ила.

Элоди спала на соседней койке. Ее дыхание было ровным, глубоким, лишенным того предсмертного свиста, который сопровождал их на леднике. Полимерный гидрогель в ее боку выполнил свою задачу, стянув разорванные Инквизитором ткани, а тепло бункера и сухой паек старика вернули ей жизнь. Во сне ее лицо казалось почти умиротворенным, но Эш знал, что это лишь физиологическая пауза. Когда она проснется, память о Берге, Маркусе и Париже обрушится на нее с новой силой.

— Фантомные боли? — низкий, скрипучий голос Дитриха раздался из дальнего угла пещеры.

Старик сидел за массивным, сколоченным из грубых досок столом. В свете тусклой галогеновой лампы он методично, с ювелирной точностью затачивал длинное, изогнутое лезвие ледоруба напильником. Искры не летели, но звук трения металла о металл — шшх, шшх — заполнял каменный мешок успокаивающей, ритмичной вибрацией.

— Они сведут меня с ума раньше, чем это сделает Скайнет, — сухо ответил Эш. Он попытался приподняться, перенеся вес тела на правую руку, и его качнуло. Отсутствие левой конечности полностью разрушило привычный баланс тела. Он чувствовал себя однокрылой птицей.

— Это пройдет. Мозг перепишет карту тела. Главное — не пытаться поймать падающий предмет той рукой, которой у тебя нет, — Дитрих отложил напильник и смахнул металлическую стружку со стола. — В горах такая ошибка стоит жизни. Ты сорвешься со скалы прежде, чем поймешь, что схватился за воздух.

Эш тяжело выдохнул и подошел к столу, опершись о него здоровой рукой.

На столе, освещенная желтоватым светом, лежала та самая подробная топографическая карта Швейцарских Альп, которую старик показывал им накануне. Массив Юнгфрау был обведен жирным красным маркером.

— Пять лет, — Эш вгляделся в изобаты высот и пометки Дитриха. На карте были отмечены маршруты патрулей, зоны сканирования и слепые пятна. — Ты сказал, что наблюдаешь за ними пять лет. Как один человек может выживать так близко к их улью и оставаться незамеченным?

Дитрих усмехнулся в густую седую бороду. В этой усмешке не было радости.

— Потому что я не пытался воевать с ними, командир. Я превратил себя в призрака. Скайнет ищет тепловые сигнатуры, радиоперехваты и крупные металлические объекты. Мой бункер находится под сорока метрами гранита. Мой генератор питается от глубинного геотермального ключа, а тепло выхлопа я рассеиваю через систему старых карстовых трещин — оно остывает до температуры окружающей среды еще до того, как выходит на поверхность. У меня нет радиопередатчика. Я ничего не излучаю. Для радаров машин этой пещеры просто не существует.

Старик ткнул узловатым, покрытым старческими пигментными пятнами пальцем в красную зону на карте.

— Я инженер. Я знаю, как они мыслят, потому что я сам проектировал системы охлаждения для коллайдера, архитектуру которого они теперь используют. Я наблюдал за проектом «Эдельвейс» с самого начала. Я видел, как они вгрызались в гору Айгер и Юнгфрау. Сначала это были просто тяжелые буровые машины Т-1. Потом пошли колонны грузовых платформ.

Дитрих поднял глаза на Эша.

— Они выпотрошили гору, Эш. Внутри этого гранитного монолита они выстроили сферу. Три спаренных термоядерных реактора, которые питают кольца сверхпроводящих магнитов. И с каждым месяцем гул от их работы становился всё громче. Они меняли частоту. Они тестировали темпоральное поле.

— Почему ты не связался с Сопротивлением? — Эш нахмурился. — Почему не попытался передать координаты в Лондон или Штаты раньше?

— Потому что я не самоубийца, — жестко, без тени стыда ответил Ключ. — Любой радиосигнал достаточной мощности, чтобы пробить альпийские хребты и атмосферные помехи, был бы мгновенно запеленгован. Белые патрули Т-600 были бы здесь через двадцать минут. Что бы я им сказал? «Здравствуйте, я нашел вашу машину времени»? У меня не было армии, чтобы ее уничтожить. А информация без возможности удара — это просто слова перед казнью.

Эш молчал. Логика старика была железобетонной, прагматичной логикой выжившего.

— Вы с девчонкой — первая группа Сопротивления, которую я вижу в этих краях за три года, — Дитрих кивнул в сторону спящей Элоди. — Я догадывался, что кто-то в Лондоне вскрыл их планы, когда на горизонте начали падать летуны. Но я не думал, что они пришлют инвалида и ребенка без оружия.

— У нас была тяжелая пехота. И трофейный инфильтратор. Они остались в Париже, — ледяным тоном ответил Эш. Ему не хотелось оправдываться перед отшельником. — И мы пришли сюда не для того, чтобы умереть в твоей теплой пещере. Мы пришли обрушить гору.

Старик долго смотрел на однорукого командира. В его глазах читалась смесь уважения и горькой жалости.

— Гордость — плохое топливо, сынок. Она быстро сгорает на морозе. Вы не обрушите базу Скайнета голыми руками и пафосными речами, — Дитрих встал из-за стола. Ключи на его поясе тихо звякнули. — Но если вы действительно готовы стать мучениками, я дам вам то, что нужно.

Он направился к дальней стене пещеры, где Эш еще вчера заметил тяжелую, клепаную стальную дверь, напоминающую дверь банковского хранилища.

Дитрих вставил длинный, старомодный металлический ключ в замочную скважину, провернул его со скрипом, а затем навалился на железную рукоять. Дверь с тяжелым вздохом открылась, обдав их холодным, сухим воздухом, густо пропитанным специфическими, резкими химическими запахами.

Ароматами солидола, аммиачной селитры, пороха и старого холста.

Эш шагнул внутрь.

Это был арсенал. Но не тот арсенал, к которому привык Эш в бункерах Сопротивления, где стены были усеяны трофейными плазменными винтовками и батареями.

Это была пещера Али-Бабы для партизана-диверсанта. Полки ломились от старого, тяжелого, аналогового оборудования.

Вдоль одной стены тянулись штабеля желтых деревянных ящиков со стертыми немецкими и французскими маркировками. Рядом лежали мотки детонирующего шнура, капсюли-детонаторы в пластиковых тубах и толстые, как колбасы, шашки промышленной горнорудной взрывчатки.

— Динамит? — Эш удивленно поднял бровь, указывая здоровой рукой на ящики. — В 2029 году?

— Это не просто динамит. Это эмульсионная горнорудная взрывчатка. И аммонал, смешанный с алюминиевой пудрой, — Дитрих любовно похлопал по крышке ящика. — Швейцария — страна туннелей и шахт. Когда ударили ракеты, машины Скайнета не стали зачищать старые гражданские склады взрывчатки глубоко в горах. Для них это примитивная химия, не представляющая технологической угрозы. Я таскал это сюда на себе пять лет. Мешок за мешком.

Старик подошел к соседнему стеллажу и сдернул промасленную брезентовую ткань.

Под ней лежали три массивных, круглых стальных цилиндра, от которых отходили пучки толстых медных проводов. Они выглядели как кустарные мины колоссального размера.

— Кумулятивные термические заряды, — пояснил Дитрих, в его голосе звучала профессиональная гордость инженера. — Собраны из корпусов старых газовых баллонов. Внутри — термит. Смесь оксида железа и магния. Плазма Скайнета пробивает броню температурой. Мои игрушки делают то же самое, но за счет экзотермической химической реакции. Температура горения — около трех тысяч градусов. Направленная струя прожжет гиперсплав Центуриона, как горячий нож масло.

Эш смотрел на этот арсенал, и его тактический мозг уже начал выстраивать геометрию разрушения. У них не было огневой мощи Берга, чтобы сражаться в лобовую. Но с этими зарядами они могли превратить гору в идеальную ловушку.

— Этого хватит, чтобы подорвать опоры магнитных ускорителей внутри Хроносферы, — пробормотал Эш, в уме прикидывая радиус поражения термита. — Если мы сможем затащить их внутрь.

— До «внутри» еще нужно дойти, — Дитрих отошел в самую темную часть комнаты и открыл высокий, узкий металлический шкаф. — Скайнет контролирует весь внешний периметр. Белые патрули Т-600. Тяжелые Центурионы на серпантинах. И этот ваш… Инквизитор. Если он жив, он пойдет по вашему следу, как только высунете нос из-под снега. А у вас нет оружия.

Старик обернулся. В его руках было нечто длинное, завернутое в чистую промасленную ветошь.

Он бережно положил сверток на верстак и развернул ткань.

Эш почувствовал, как у него перехватило дыхание.

Это не была кустарная штурмовая винтовка, собранная из металлолома. И это не была плазменная пушка Скайнета.

Перед ним лежало совершенство классической, механической человеческой инженерии конца двадцатого века.

Тяжелая снайперская антиматериальная винтовка. PGM Hécate II. Оружие французского производства, созданное для уничтожения легкой бронетехники и неразорвавшихся боеприпасов на дальних дистанциях.

Винтовка была огромной. Почти полтора метра в длину. Ее массивный, толстый, как лом, ствол оканчивался гигантским, однокамерным дульным тормозом, похожим на жабры акулы. Ложа была выполнена из темного, потертого полимера и авиационного алюминия. На цевье крепились тяжелые, складные сошки. Сверху на планке Пикатинни был установлен громоздкий, но идеально чистый оптический прицел.

— «Геката», — прошептал Эш, проводя кончиками пальцев правой руки по ледяному, матовому металлу ствола. — Калибр 12.7 миллиметров. Пятьдесят десятых дюйма по стандарту НАТО.

— Пятьдесят BMG, — кивнул Дитрих, доставая из шкафа тяжелый, латунный патрон размером с крупную сигару. Свинец на кончике пули был окрашен в черный цвет. — Бронебойно-зажигательные. С вольфрамовым сердечником. Я нашел ее в брошенном конвое французского Иностранного легиона на перевале. Оружие в идеальном состоянии. Скайнет игнорировал огнестрел, если он не представлял массовой угрозы.

Эш взялся за пистолетную рукоять и попытался приподнять винтовку одной рукой. Мышцы его правой руки вздулись от напряжения, но удержать почти четырнадцать килограммов мертвого веса навесу было невозможно. Ствол клюнул вниз, с глухим стуком ударившись о дерево верстака.

Лицо командира исказила горькая гримаса.

— Я не смогу стрелять из нее стоя. И не смогу стрелять с колена, — процедил Эш, глядя на свой обрубок. — Отдача от пятидесятого калибра сломает мне ключицу, если я не упру ее двумя руками.

— Тебе и не придется стрелять с рук, — Дитрих с щелчком откинул массивные стальные сошки на цевье винтовки. — Это не штурмовой автомат, командир. Это хирургический инструмент. Ты будешь стрелять только лежа. Используя сошки. Вес винтовки и дульный тормоз поглотят большую часть отдачи.

Старик подошел ближе, его глаза сузились.

— Проблема не в отдаче. Проблема в перезарядке. Это болтовая винтовка. Продольно-скользящий затвор. После каждого выстрела тебе придется отрывать здоровую руку от рукояти, тянуться к затвору, отводить его назад, выбрасывая гильзу, досылать новый патрон, а затем снова возвращать руку на спусковой крючок. И всё это — не теряя цель в оптике.

Дитрих с силой дернул массивный затвор назад. Раздался громкий, сочный лязг идеальной механики.

— С одной рукой твоя скорострельность будет равна одному выстрелу в четыре секунды. В лучшем случае. Для инфильтратора Т-600 четыре секунды — это вечность. Он успеет превратить тебя в фарш из своего роторного пулемета, пока ты будешь дергать затвор. У тебя не будет права на промах. Один выстрел — один уничтоженный сенсор или перебитый сустав гидравлики.

Эш смотрел на затвор. Его тактический разум уже перестраивал парадигму боя. Он больше не штурмовик. Он неподвижная огневая точка. Снайпер, которому нужна идеальная маскировка и дистанция.

— Я справлюсь, — холодно ответил Эш. Он положил правую ладонь на затвор и резким, силовым рывком послал его вперед. Механизм клацнул, запирая пустой патронник. — Это пушка пробьет броню белого Т-600?

— В лоб — нет. У них реактивный гиперсплав на грудной пластине, пуля с вольфрамом оставит только вмятину, — покачал головой Ключ. — Тебе нужно бить по уязвимым точкам. Оптические визоры. Шейные сервоприводы. Открытые сочленения коленей. С дистанции в шестьсот метров эта винтовка может оторвать инфильтратору ногу, если попадешь в стык брони.

Из главного зала бункера раздался тихий кашель.

Элоди стояла в дверях арсенала. Девушка проснулась. Она куталась в старое шерстяное одеяло, ее волосы были всклокочены, а на бледном лице застыло выражение глубокой, всепоглощающей потери. Сон не принес облегчения, он лишь отсрочил момент, когда реальность ударила ее по голове.

Она посмотрела на Эша, на его отсутствующую руку. Ее нижняя губа задрожала, но она заставила себя не плакать. Эш был прав в Париже — слезы сейчас были оскорблением памяти мертвых.

Девушка перевела взгляд на сталлажи с рациями и радиодеталями.

— Связь, — тихо, сорванным голосом произнесла она, подходя к столу, заваленному аппаратурой. — У нас нет связи. Мой терминал сгорел на башне. Если мы взорвем базу, как Джон Коннор в Америке узнает, что угроза миновала? Как мы вызовем эвакуацию или помощь?

Дитрих тяжело вздохнул и подошел к столу. Он стянул брезент с массивного, архаичного металлического ящика, усеянного десятками тумблеров и аналоговых циферблатов.

— Это коротковолновый трансивер, собранный из запчастей швейцарской армии восьмидесятых годов, — сказал старик. — Я использовал его, чтобы перехватывать логистические каналы Скайнета на этапе строительства базы. Но передатчик мертв. Выходной каскад сгорел два года назад во время магнитной бури. Я мог только слушать. И то, с тех пор как башня в Париже заработала на полную мощность, эфир превратился в сплошной цифровой визг.

Элоди подошла к трансиверу. В ней проснулся инстинкт хакера, рефлекс человека, привыкшего искать связи в мире оборванных проводов.

Она сбросила одеяло, оставшись в грязной тактической рубашке, и села на табурет перед радиостанцией. Ее обмороженные пальцы всё еще болели, но двигались уверенно.

— Вы сказали, башня в Париже, — Элоди посмотрела на Дитриха. — Мы ее взорвали. Купол помех должен был упасть.

Старик недоверчиво хмыкнул.

— Взорвали ретранслятор? Вдвоем?

— Вчетвером, — жестко поправил Эш. — Двое остались там.

Дитрих замолчал, осознав тяжесть этой жертвы. Он подошел к генератору в углу и щелкнул рубильником. Тусклый свет ламп немного пригас, когда питание пошло на радиостанцию.

— Приемник работает, — сказал Дитрих. — Попробуй.

Элоди надела тяжелые, покрытые потрескавшимся дерматином наушники. Она щелкнула тумблером питания. Стрелки на циферблатах слабо дернулись.

Девушка начала медленно, миллиметр за миллиметром, крутить массивную ручку настройки частот.

Эш и Дитрих затаили дыхание.

Вместо оглушительного, сводящего с ума цифрового воя Скайнета, который разрывал их барабанные перепонки на Эйфелевой башне, из динамиков полился другой звук.

Это был чистый, ровный, аналоговый шум статики. Белый шум свободного эфира.

— Помех нет… — прошептала Элоди, и в ее голосе впервые за эти сутки прозвучала нотка гордости. Гордости за то, что жертва Берга не была напрасной. — Глушилка действительно мертва. Эфир чист.

Она продолжила крутить ручку, прогоняя диапазоны. 14 МГц. 21 МГц. Диапазоны, на которых раньше общались континентальные штабы Сопротивления.

Ничего. Ни голосов, ни зашифрованных сигналов. Абсолютная, мертвая тишина пустого мира. Америка молчала. Коннор молчал.

Внезапно стрелка амплитудного детектора на радиостанции резко дернулась вправо.

Из наушников вырвался звук.

Элоди вздрогнула и сорвала один наушник с уха, чтобы Эш и Дитрих могли слышать.

Это не был голос. И это не была перехваченная телеметрия патрулей Т-600.

Это был глубокий, ритмичный, низкочастотный пульс. Звук, который заставлял вибрировать диффузор старого динамика.

Вуммм… Вуммм… Вуммм…

Он звучал как сердцебиение колоссального, спящего глубоко под землей металлического левиафана. Ритм был идеальным, но в нем чувствовалось нарастающее напряжение.

— Что это? — Эш подошел к столу, напряженно вслушиваясь в гул.

Дитрих побледнел. Старый инженер смотрел на радиостанцию так, словно это была активированная бомба.

— Я говорил вам, что слышу гул от горы по ночам, — прошептал Ключ. — Это электромагнитное эхо. Мощнейшие наводки в эфире, генерируемые не для связи, а как побочный эффект колоссального расхода энергии.

Старик наклонился над столом.

— Это они. Магнитные кольца ускорителя. Темпоральное поле, — голос Дитриха дрогнул. — Они заряжают Хроносферу. И частота пульсаций увеличилась вдвое по сравнению со вчерашним днем.

Элоди посмотрела на частотомер. Цифры бежали слишком быстро.

— Скайнет форсирует запуск, — сказала девушка, и ее руки сжались в кулаки. — Когда мы взорвали ретранслятор в Париже, Альпийская база окончательно потеряла связь с Центральным Ядром в Америке. Их протоколы безопасности решили, что сеть уничтожена. Они запустили директиву Судного Часа. Экстренное перемещение во времени.

Эш посмотрел на свой обрубок, затем на тяжелую снайперскую винтовку, лежащую на верстаке. Математика Скайнета не оставляла им выбора.

— Сколько у нас времени до открытия портала? — спросил командир «Вангарда».

— Судя по частоте накачки магнитов… — Дитрих сглотнул. — Меньше суток. К завтрашнему закату они прорвут континуум.

Двадцать четыре часа. Чтобы пересечь ледяные пустоши, штурмовать неприступный периметр горы Юнгфрау и взорвать установку изнутри.

Островок покоя перестал существовать. Бункер Дитриха из спасательной капсулы превратился в предбанник ада.

— Собирай взрывчатку, Ключ, — Эш повернулся к старику, и его лицо было высечено из того же гранита, что и стены пещеры. Здоровая правая рука легла на приклад тяжелой снайперской винтовки. — Мы выступаем на рассвете. Мы идем убивать время.