На следующий день ко мне подошел Зотов.

Подошёл сам, в расположение роты, чего за ним не водилось.

Отозвал в сторону, к плетню, и минуты две молчал, разглядывая свои сапоги.

— Ковалёв.

— Я, товарищ майор.

— Я нынче из штаба армии.

— Так точно.

— Мне там дали почитать одну бумагу, — произнес он. — Серенькую такую, тонкую. Указания по производству работ.

Я стоял.

— Ты её видал?

— Никак нет.

— Увидишь, — Зотов достал платок и вытер шею. — Я её прочитал в машине, по дороге. Всю, от корки до корки, — добавил он и сделал паузу. — Там нету твоей фамилии.

— Знаю.

— Знаешь? — Комбат поглядел на меня. — А знаешь, чего там ещё нету?

— Чего?

— Номера моего батальона.

Он сунул платок в карман.

— Я, когда это увидел, — проговорил он. — Я, Ковалёв, в машине минут пять просидел и ничего не мог сообразить. А потом сообразил.

— И что вы сообразили?

— Что меня прикрыли, — обронил Зотов. — Прикрыл человек, которому я две недели назад отказал.

Он поглядел мимо меня, на дорогу.

— Я тебе, Ковалёв, вот чего скажу. Я перед тобой не извиняюсь, потому что я тогда был прав и сейчас прав, и ежели б я подписал, то ничего бы из этого не вышло.

— Я знаю, товарищ майор.

— А только я тебе теперь должен, — закончил он. — И это, между нами, скверно, потому что комбат не должен быть должен командиру отделения.

Он повернулся уходить.

— Товарищ майор.

— Ну?

— А чего с этим делать?

Зотов усмехнулся — впервые за всё лето, что я его знал, по-настоящему.

— А ты меня попроси о чём-нибудь, — велел он. — Не сейчас. Потом, когда понадобится. Я тебе один раз не откажу.

* * *

Северцев приехал через два дня.

Приехал на том же «виллисе», с той же примотанной ниткой дужкой очков, только сам стал ещё худее и загорел до черноты.

Батальон в те дни стоял во втором эшелоне — редкий случай, двое суток отдыха, и половина людей эти двое суток спала, а вторая половина мылась.

Он вылез из машины, оглядел расположение и первым делом спросил не про меня.

Это, кстати, было очень на него похоже, и я потом много раз замечал: Северцев никогда не начинал с главного.

Он начинал с того, что имело меньшую значимость, а затем шел по нарастанию.

— Где старшина Панкратов?

Панкратова привели.

Он пришёл в чистой гимнастёрке — единственный раз за всё лето, когда я видел его в такой, — и держался так, будто его вызвали к начальству за провинность.

Северцев пожал ему руку и минут пять расспрашивал про карьер — сколько человек прошло, сколько часов на человека, что получается лучше, что хуже. Записывал в блокнот, и старшина, глядя на это, постепенно оттаивал и к концу разговора уже сам предлагал, что бы он поменял на полосе.

И только потом повернулся ко мне.

— Ковалёв. Отойдём.

Мы отошли к берёзам.

По дороге он спросил:

— Как отделение?

— Восемь человек. Один погиб девятого, один в санбате.

— Соловьёв?

Я остановился.

— Откуда вы знаете?

— Из донесения, — ответил Северцев. — Я их читаю, Ковалёв. Все, что приходят по инженерным частям армии. Это, между нами, самое тяжёлое, что есть в моей работе, и я это никому не передоверяю.

Он поглядел на меня.

— Соловьёв Григорий Матвеевич, тысяча девятьсот двадцать пятого года. Погиб при проделывании прохода в собственном минном поле.

— Так точно.

— В донесении написано: «при выполнении боевой задачи».

— Так точно.

— А в вашей докладной, на седьмой странице, написано иначе.

Я молчал.

Северцев остановился, снял очки и стал их протирать — верный признак, что сейчас скажет неприятное.

— Ковалёв, я эту страницу читал четыре раза, — произнес он. — И я вам скажу, что я про неё думаю, а вы можете не соглашаться.

— Слушаю.

— Вы написали её не для дела. Вы её написали, чтоб себя наказать.

— Мне это уже говорили.

— И правильно говорили, — он надел очки. — А теперь слушайте, что я скажу дальше. Наказали вы себя или нет — мне неинтересно. А страницу я оставил.

— Почему?

— Потому что она единственная в вашей бумаге, где написано, как это бывает на самом деле, — сказал Северцев. — Всё остальное — про то, как надо. А эта — про то, как выходит.

Он пошёл дальше.

— Из-за неё, между прочим, всё и напечатали, — прибавил он через плечо. — Начальник инженерных войск прочёл шестую и седьмую и сказал: вот это писал не штабной.

Он расстегнул планшет и достал брошюрку.

Тонкую, серую, отпечатанную типографским способом, страниц на двадцать, скреплённую двумя скобками.

Я взял.

На обложке было напечатано:

«УКАЗАНИЯ

по организации и производству минно-взрывных работ

в инженерных частях армии»

И ниже, мелко: «Издание инженерного отдела. Июль 1943 г.»

Я открыл.

Первый раздел назывался «Общие положения». Второй — «Раздельный метод производства работ».

Я стал читать.

«Сущность раздельного метода состоит в том, что каждый номер расчёта выполняет одну операцию и не выполняет других».

Перевернул страницу.

«Обоснование. При выполнении всех операций каждым бойцом число опасных действий равно произведению числа бойцов на число мин. При раздельном методе число опасных действий равно числу мин».

Я стоял в березняке и читал собственные слова, переписанные казённым языком и напечатанные типографским шрифтом.

Шестая страница была на месте.

Та самая, которую Крутов советовал убрать. Её не тронули.

Дальше шёл раздел про формуляр. С привязкой к двум постоянным ориентирам, с промером в шагах, с обязательной сдачей копии в штаб части — не взводному.

Потом — про обучение. С учебным полем, с указанием, что оно оборудуется силами части, и с нормой: не менее тридцати часов на одного бойца.

Тридцать шесть я диктовал. Округлили в меньшую сторону.

А в конце было приложение.

Таблица.

Две колонки. Слева — «подразделение, работающее раздельным методом». Справа — «подразделения, работающие обычным порядком». Внизу подчёркнутая строка: количество установленных мин на одного выбывшего из строя.

Две тысячи четыреста и сто девяносто.

Мишкины цифры. Мишкина черта. Мишкина строчка.

Я перечитал приложение три раза.

И на третий заметил то, чего не заметил сразу: под таблицей стояла сноска, набранная мелким шрифтом.

«Данные приводятся по учёту, который велся в подразделении с 21 июня по 11 июля 1943 г.»

Не «по данным отдела». Не «по донесениям».

«По учёту, который велся в подразделении».

Северцев всё-таки протащил Мишку в текст — не фамилией, а восемью словами, из которых любой понимающий человек вычитает, что таблицу составили не в штабе.

Я закрыл брошюру.

И только тогда посмотрел на обложку внимательно.

Фамилий там не было.

Никаких. Ни моей, ни Крутова, ни Северцева, ни Прохорова.

— Ковалёв, — обронил Северцев.

— Я.

— Я вам сейчас объясню, и вы, пожалуйста, дослушайте до конца, не перебивая.

— Слушаю.

Он снял очки и стал их протирать подолом.

— Указания не могут быть подписаны красноармейцем. И командиром отделения не могут. И сержантом. Это документ инженерного отдела армии, он выходит от отдела, и точка. Так устроено, и не мной устроено.

— Понимаю.

— Не понимаете, — он надел очки. — Я предлагал. Я предлагал вписать вас хотя бы в преамбулу — «по опыту работы такого-то подразделения», без фамилии, только номер части.

— И чем кончилось?

— Отказали, и отказали быстро.

— Почему?

— Потому что тогда возникает вопрос: а почему опыт отдельного подразделения обобщает армия, а не его собственный батальон? — Северцев сунул руки в карманы. — А следом второй вопрос: а чем занимался батальон? А следом третий: а куда глядел командир батальона?

— И вся эта история кончается разбирательством с майором Зотовым.

— Ровно так, — подтвердил капитан. — А не указаниями.

Я поглядел на серую обложку.

— Ровно то, чего он боялся.

— Ровно то, — Северцев помолчал. — Он не трус, ваш комбат. Он просто знает механику лучше вас обоих.

Мы постояли.

— Вы обижены? — спросил он.

Я подумал.

Честно подумал — не для ответа, а по-настоящему, потому что вопрос был хороший.

— Товарищ капитан. Сколько экземпляров?

Северцев поднял брови.

— Что?

— Тираж какой? И куда разослали?

Он поглядел на меня, и что-то в его лице изменилось.

— Шестьсот, — ответил он. — По всем инженерным частям армии, до отдельного батальона включительно. По одному экземпляру на роту.

— По одному на роту, — повторил я. — А в соседние армии пойдёт?

— Уже пошло. Начальник инженерных войск фронта затребовал двадцать штук в понедельник.

Я кивнул.

— Тогда всё в порядке.

Северцев молчал секунд десять.

— Ковалёв, — выговорил он наконец. — Вы странный человек.

— Мне говорили.

— Я, знаете, ожидал другого разговора. Я к нему всю дорогу готовился и даже слова подбирал.

— Товарищ капитан, — честно произнес я. — Ежели бы на обложке стояла моя фамилия, брошюрку прочитали бы двое: вы и Крутов. А так её прочтут шестьсот ротных.

Он вдруг рассмеялся — коротко, с явным облегчением.

— Точно, — согласился он. — Держите вторую.

Он достал из планшета ещё один экземпляр.

— Эта лично вам. И, между нами, я в отделе взял себе третью, надписал и спрятал.

— Что надписали?

— Не скажу, — отрезал Северцев. — Может, после войны покажу, ежели встретимся.

— А ежели не встретимся?

— Тогда её найдут у меня в вещах и не поймут, к чему это.

* * *

Брошюру я в тот же день показал отделению.

Собрал всех за землянкой, положил её на ящик и велел читать вслух — по очереди, по разделу на человека.

Читал Прохоров, потому что читал он лучше всех.

Ливенские слушали, разинув рты. Прокудин слушал, шевеля губами. Тагир слушал неподвижно.

На третьем разделе Фрол не выдержал.

— Товарищ командир отделения, дык это ж… Товарищ командир отделения, дык это ж наше!

— Наше и есть.

— Дык вот же, слово в слово! «Номер первый производит отрывку лунок и других операций не выполняет»! Это ж вы про Гаврилыча писали!

— Про Гаврилыча.

Фрол уставился на брошюру.

— И это в армию разослали?

— В армию.

— И в других батальонах теперь так будут?

— Будут.

Он помолчал, соображая, и вдруг спросил:

— А они знают, чьё это?

Наступила тишина.

— Не знают, — честно ответил я.

— Как это не знают? — не понял Кузьма. — Тут же написано должно быть!

— Тут не написано.

Прокудин отложил брошюру и поглядел на меня.

— Товарищ командир отделения. А вам за это чего?

— Ничего, Иван Гаврилыч. Ни строчки, ни фамилии, ни номера части.

Печник помолчал.

— Не по-божески, — заключил он.

— Иван Гаврилыч.

— Дык не по-божески же! — он развёл руками. — Вы четыре ночи диктовали, Мишка четыре ночи писал, три раза переписывал. А тут ни строчки.

Я взял брошюру и открыл на приложении.

— Гаврилыч, гляди сюда.

— Ну?

— Тут написано: две тысячи четыреста и сто девяносто.

— Ну?

— А теперь считай, — велел я. — Шестьсот экземпляров. По одному на роту. В роте, положим, сто человек. Сколько выходит?

Прокудин зашевелил губами.

— Шестьдесят тыщ, — выговорил он наконец.

— А теперь дели шестьдесят тысяч на сто девяносто.

Он опять зашевелил губами, сбился, начал сначала.

— Не сочту.

— И я не сочту, — обронил я. — А Мишка сочтёт.

Прохоров уже писал на клочке.

— Триста пятнадцать, — доложил он через полминуты. — С копейками. Только это неправильно считать, товарищ командир отделения.

— Почему?

— Дык не все ж по книжке работать станут. Половина её вообще не откроет.

— Ну положим, половина.

Прохоров опять зашевелил карандашом.

— Тогда сто пятьдесят семь, — обронил он. — И то много.

Я закрыл брошюру.

— Вот, Иван Гаврилыч. Ежели по этой книжечке будут работать — то за одно лето триста человек не убьётся. И им всем будет всё равно, чья там фамилия.

Прокудин долго молчал.

Потом взял брошюру в руки, повертел её и вдруг положил обратно очень бережно, как кладут на место чужое.

— Дозвольте? — попросил он.

— Что?

— Дозвольте я её себе на ночь возьму. Я её ещё раз почитаю, медленно.

Он читал её три ночи.

Читал при огарке, шевеля губами, и на четвёртую пришёл ко мне с брошюрой и с исписанным клочком бумаги.

— Товарищ командир отделения. Я тут вопросов набрал.

— Каких?

— Разных, — он развернул клочок. — Вот первый. Тут написано: номер третий засыпает и уплотняет грунт. А как уплотнять?

— Ладонью.

— Дык тут не написано, что ладонью! Тут написано «уплотняет». А ежели человек ногой станет?

Я взял брошюру.

Он был прав. Про ладонь там не было ни слова — я это диктовал как само собой разумеющееся, а Мишка записал как я сказал.

— Дальше, — велел я.

— Вот второй. Тут про учебное поле: «оборудуется силами части». А чем оборудуется? У нас-то коробки были, а ежели у них нету?

— Пущай из дерева выстругают.

— Дык тут не написано!

Он поднял голову.

— Товарищ командир отделения, я вот чего боюсь. Они это прочитают, поймут по-своему и сделают не так. И решат, что книжка врёт.

Я поглядел на его клочок.

Там было девять вопросов, и все девять — по делу.

— Миша.

— Я.

— Перепиши это набело и отдай мне.

— Зачем?

— Затем, что через месяц Северцев приедет, и я ему это отдам.

Прохоров помолчал.

— А он не обидится?

— Он обрадуется, — обронил я. — Он, Миша, за этим и ездит.

* * *

Про Крутова он сказал отдельно, уже когда мы шли обратно к машине.

— Ему объявили выговор.

Я остановился.

— За что?

— За то, что документ по инженерной части ушёл наверх по линии особого отдела, минуя командование батальона. — Капитан поправил очки. — Формально всё правильно, придраться не к чему. Формально он нарушил порядок прохождения служебной переписки.

— И что теперь?

— Ничего. Выговор в личное дело, — Северцев пожал плечами. — Он знал, на что шёл. Он мне так и сказал: один выговор дешевле, чем двадцать восемь донесений.

— А для него это много — выговор?

— Для него? — Капитан подумал. — Для него это, Ковалёв, гораздо больше, чем для вас или для меня. У нас с вами послужной список — это где были и что делали. А у него — это чем он чист.

— И теперь не чист.

— И теперь не чист, — Северцев поправил планшет. — Причём заметьте: не за трусость, не за ошибку и не за пьянство. За то, что понёс бумагу не по той линии.

Он помолчал.

— Через десять лет кто-нибудь откроет его дело, увидит выговор и не станет разбираться, за что.

— Он на меня не сердится?

— На вас? — Капитан удивился. — Ковалёв, он на вас не сердится, он вас, по-моему, коллекционирует.

— Это как?

— А вот так, как коллекционируют редкости, — обронил Северцев. — Не обижайтесь, я не в дурном смысле. У него работа такая: глядеть на людей и раскладывать по полочкам. А вы у него ни на какую полочку не ложитесь, и он это ценит больше, чем сам себе признаётся.

— Товарищ капитан, а Прохоров?

Северцев остановился.

— Что Прохоров?

— Таблицу считал он. Всю, от первой цифры до последней. И подписал внизу, своей рукой: «считал красноармеец Прохоров».

Капитан помолчал.

— Эту подпись сняли, — обронил он. — При наборе. Она в машинописи была, а в типографию ушло без неё.

— Почему?

— Потому что в печатном документе не бывает подписи красноармейца, — он поглядел в сторону. — Ковалёв, я вам сейчас скажу неприятное. Я эту подпись видел и не стал за неё воевать.

— Почему?

— Потому что я в тот день воевал за шестую страницу, — произнес Северцев. — За ту, с арифметикой. Её хотели убрать, я упёрся и отстоял. А на две драки в один день меня не хватило.

Он поглядел на меня.

— Так что выбор был: подпись мальчишки или ваше обоснование. Я выбрал обоснование.

Я молчал.

— Осуждаете?

— Нет, товарищ капитан. Я бы так же выбрал.

— Вот и я так думал, — кивнул он. — А всё равно неприятно.

Он полез в машину.

— Да, и вот ещё. Вас с первого августа — заместителем командира взвода. Приказ уже в батальоне. И сержанта дадут.

— Понял.

— Не «понял», Ковалёв. Радуйтесь, вам девятнадцать лет и вы через полтора месяца станете сержантом. У меня в отделе люди по три года ждут.

— Радуюсь, товарищ капитан.

Он поглядел на меня.

— Вижу, — обронил он сухо. — Ковалёв, вы хоть раз в жизни чему-нибудь радовались вслух?

— Радовался.

— Когда?

Я подумал.

И не вспомнил ни одного случая за два с половиной месяца.

Он уже сел, и водитель уже завёл, когда Северцев вдруг хлопнул себя по планшету.

— Стойте. Чуть не забыл.

Он вылез обратно.

— У меня к вам дело. Из-за него, собственно, и ехал, а брошюра — попутно.

Он вытащил лист.

— Двадцатого числа в полосе соседней армии, левее нас, взяли посёлок. Там в подвале водокачки нашли заряд. Схема — как под вашим хутором: приманка снаружи, основное внутри, вход завален. Правда, меньше раза в четыре.

— Сняли?

— Сняли. Двое погибли.

Он помолчал.

— А на своде подвала нашли надпись. Углём. Готическим шрифтом.

У меня похолодели руки.

— Три строки?

— Три строки, — подтвердил Северцев.

Он протянул мне лист.

— Тут перевод. Делал переводчик из разведотдела, профессиональный, не я.

Я взял.

Бумага была плотная, штабная, и текст отпечатан на машинке, аккуратно, посередине листа.

«Работа стала аккуратной.

Значит, у вас появился человек.

Передайте ему привет».

Ниже машинистка отбила отступ и напечатала: «Дата — 18 июля 1943 г. Подпись отсутствует, имеется росчерк в виде латинской буквы H».

Я стоял и держал этот лист.

Восемнадцатое июля.

Три дня назад.

Первое, что я почувствовал, было не то, чего от себя ждал.

Не страх. Не злость. Даже не любопытство.

Я почувствовал облегчение.

Потому что два месяца я его читал в одиночку. Читал по обочинам, по сурепке, по сухой земле под пальцами — и всё это время не мог никому объяснить, что там кто-то есть. Мне верили на слово: Панкратов, потому что он мне верил вообще; Северцев, потому что он сам такой; Крутов, потому что у него работа.

А теперь у меня в руках был лист машинописи, где чужой рукой было написано то же самое.

Он есть. Он существует. Он не приснился человеку, которого контузило четырнадцатого июня.

И вот на этом я себя и поймал.

Потому что обрадоваться тому, что твой противник тебя заметил, — это, если разобраться, скверная штука. Это уже не про работу.

— Ковалёв, — окликнул Северцев. — Вы чего побледнели?

— Ничего, товарищ капитан.

— Врёте.

— Вру, — согласился я.

— Ковалёв, — окликнул Северцев. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю.

— Скажите вслух, я хочу услышать.

Я поглядел на лист.

— Это значит, что он прочёл нашу работу и понял, что она изменилась.

— Дальше.

— Дальше он не знает, кто я. Он знает, что кто-то есть.

— И?

— И он написал это на своде, зная, что мы найдём, — обронил я. — Стало быть, он хотел, чтоб я узнал.

Северцев кивнул.

— Именно. И вот тут я вас, Ковалёв, попрошу кое о чём.

— Слушаю.

— Не отвечайте.

Я поднял голову.

— Как это — не отвечать?

— А очень просто, — капитан поглядел на меня поверх очков. — Вам сейчас будет очень хотеться ответить. Написать что-нибудь на нашем поле, на видном месте, чтоб он прочёл. Мелом на щите, углём на стене, палкой на дороге.

Я промолчал.

Потому что он был прав, и я об этом подумал ровно в ту секунду, когда дочитал.

— Вижу, что уже хотите, — произнес Северцев. — Так вот, не надо.

— Почему?

— По двум причинам. Первая простая: он этого и добивается. Человек, который вам отвечает, — это человек, которого можно изучать. Вы ему напишете три слова, и он из этих трёх слов узнает про вас больше, чем из всей вашей работы.

— А вторая?

Капитан снял очки.

— А вторая, Ковалёв, некрасивая, — он потёр переносицу. — Ежели вы ему ответите, то у вас с ним получится игра. Личная. И вы в неё втянетесь, и работать станете не за проходы, а за то, чтоб ему утереть нос.

Он надел очки.

— Я такое видел один раз. У нас в отделе был капитан, очень способный, который два месяца воевал с одним немецким минёром. И довоевался до того, что стал искать не мины, а его почерк. И полез туда, где почерка не было, зато была обыкновенная итальянская дрянь на растяжке.

— И что?

— Ничего. Похоронили в апреле.

Мы постояли.

— Я не отвечу, товарищ капитан.

— Вот и хорошо.

— Только я его найду.

Северцев поглядел на меня очень внимательно.

— Ковалёв.

— Я.

— Вы мне только что сказали ровно то, от чего я вас отговаривал. Другими словами, но то же самое.

— Нет, товарищ капитан.

— А в чём разница?

Я подумал.

— В том, что я его буду искать не для того, чтоб ему утереть нос.

— А для чего?

— Чтоб понять, как он думает, — ответил я. — Потому что покамест я его не понимаю, я хожу по его полям вторым, а не первым.

Северцев долго молчал.

Потом достал блокнот, отвинтил колпачок карандаша и записал — слово в слово, я видел.

— Вот это, — заключил он, захлопывая блокнот. — Вот это я, пожалуй, оставлю себе.

— Товарищ капитан.

— Что?

— А как посёлок назывался? Тот, с водокачкой.

Он поглядел на меня и усмехнулся.

— Ковалёв, вы начинаете.

— Никак нет.

— Начинаете, — повторил он. — И я вам его не скажу. Я вам скажу другое.

Он полез в машину и уже оттуда протянул мне ещё один лист — от руки, набросок.

— Вот. Тут отмечены все три случая, которые у меня в отделе. Февраль под Малоархангельском, апрель на переправе, июль — водокачка.

Я взял.

Три крестика на грубо начерченной карте.

Я поглядел на них и минуты полторы ничего не говорил.

— Товарищ капитан, они на одной линии.

Северцев замер.

— Что?

— Они на одной линии, — повторил я и провёл пальцем. — Февраль, апрель, июль. Малоархангельск, переправа, водокачка. И линия идёт с юго-востока на северо-запад.

— И что это значит?

— Это значит, что он не по фронту ездит.

Я поднял голову.

— Он идёт вдоль дороги, товарищ капитан. Вдоль одной и той же дороги, только с той стороны.

Северцев взял у меня лист, поглядел, повернул, поглядел ещё раз.

И тихо, себе под нос, произнёс:

— Ах ты господи.

— Ковалёв, а вы почему решили, что это дорога? — Северцев не отрывался от наброска. — Тут может быть что угодно. Река, железка, граница участка.

— Может.

— Так почему дорога?

— Потому что он ездит, — обронил я. — Пленный сказал: приезжает и уезжает. А ежели человек ездит и его при этом не ждут в одном месте — он ездит по чему-то.

— И?

— И ежели поглядеть, где он был, то видно, что он двигается не туда, куда фронт, а вдоль.

Северцев поглядел на меня.

— Вдоль чего?

— Вдоль своего тыла, товарищ капитан. Он не по передовой ездит. Он ездит по дорогам, которыми они снабжаются.

Капитан медленно опустил лист.

— Продолжайте.

— И это значит, что он смотрит не на то, где мы будем наступать.

— А на что?

— На то, как мы будем идти, — я показал на три крестика. — Малоархангельск — узел. Переправа — узел. Водокачка — узел. Он ставит не там, где будет бой. Он ставит там, где после боя пойдут тылы.

Северцев долго молчал.

— Ковалёв.

— Я.

— Вы понимаете, что вы сейчас описали?

— Понимаю.

— Скажите вслух.

Я поглядел на набросок.

— Он не с армией воюет, — обронил я. — Он воюет с тем, что за армией идёт.

Он посидел в машине минуты две, разглядывая набросок.

Потом высунулся.

— Ковалёв.

— Я.

— Ежели вы правы, — произнес он. — То следующий будет северо-западнее водокачки. И, судя по расстояниям, километрах в тридцати.

— А что там?

Северцев поглядел на карту.

Потом на меня.

— Орёл, — обронил он.

Мы помолчали.

— Товарищ капитан, — выговорил я. — А Орёл когда возьмут?

— Не знаю. Со дня на день, — Северцев свернул лист. — Может, через неделю, может, раньше.

— И туда пойдут тылы.

— Туда пойдёт всё, — произнес капитан. — Туда пойдут штабы, госпитали, склады, комендатура, железная дорога. Туда, Ковалёв, вернутся люди.

Он поглядел на меня.

— Я вас понял. Я нынче же доложу.

— А вам поверят?

Северцев усмехнулся — невесело.

— По одной линии на карте? — он покачал головой. — Нет, Ковалёв, по одной линии мне не поверят. Мне скажут: капитан, у вас три случая за полгода, а совпадений в природе сколько угодно.

— И что делать?

— Ждать четвёртого, — ответил он и захлопнул дверцу.

— Вот в чём вся мерзость нашей с вами работы. Чтоб нас услышали, нужен четвёртый случай. А четвёртый случай — это опять двое погибших, — произнес капитан уже из машины.

«Виллис» тронулся.

Отъехав шагов на двадцать, притормозил.

Северцев высунулся.

— Ковалёв!

— Я!

— Тетрадь на него завели?

— Завёл.

— Что там?

Я подошёл к машине.

— Одиннадцать записей, товарищ капитан.

— Читайте последнюю.

Я достал тетрадь и открыл с того конца, где было про Хальма.

— «Он не про мины думает, а про то, как мы работаем. Стало быть, ежели работать не так, как он думает, — он промахнётся».

Северцев кивнул.

— Дописывайте, — велел он. — Двенадцатую.

— Какую?

— «Он думает не про то, как война кончится. Он думает про то, как после неё жить будут».

Он поглядел на меня поверх очков.

— Пишите, Ковалёв. И, дай бог, чтоб мы с вами оба ошиблись.