Дорога до Новиота заняла у нас двадцать один день, и виной тому был бок Стеня.

Верхом ему было нельзя вообще, потому что рана от рапиры ещё не полностью зажила, и лекарь в Броде прямо сказал, что если она разойдётся в дороге, то по приезду в город можно будет сразу заказывать гроб. Так что мы двигались на попутных обозах, где Стень мог лечь, и каждый раз ждали по полдня, а один раз в Гнилицком яму просидели двое суток.

Меня это, честно говоря, не расстраивало совершенно. Я за девять лет дальше Стылого Брода вообще нигде не был, и мне всё было в новинку.

Стень всю дорогу болтал.

Я его таким никогда не видел. В конторе он мог полдня молчать и только скрипеть пером, а тут его как прорвало — он рассказывал про города, через которые мы проезжали, про заставы, про то, почему на одном участке дороги купцы платят пошлину, а на другом нет.

— Вон видишь столб? — говорил он, тыча культёй в сторону, — Это уездная межа. Тут кончается Бродский уезд и начинается Мораньский. И вот с этого места нас с тобой уже не найдёт никакой броденский пристав, а мораньский нами не заинтересуется. Так-то — можешь хоть украсть или человека убить в Броде, однако как только ты юркнул в Морань — всё, поди найди.

Внезапно он серьёзно на меня посмотрел.

— Но я этим конечно же никогда не пользовался, усёк? Просто так тебе говорю, для общего развития!

На четвёртый день я спросил его про обучение.

Договорились-то мы ещё давно, что он научит меня и Знакам, и мечу, но вот изменилось ли что из-за недавних событий…

— Стень.

— М?

— Вы меня учить-то будете?

Он поудобнее устроился на мешках и посмотрел на меня.

— Буду. Через месяц примерно.

— А почему через месяц?

— Потому что у меня бок дырявый, — сказал он спокойно. — Я тебе сейчас палку в руки дам, а сам показать ничего не смогу, потому что мне даже поворачиваться больно. И выйдет, что я тебе буду ртом рассказывать, а ты будешь по-своему делать и учиться неправильно. Переучиваться потом сложнее.

— А мне пока чем заниматься?

— Как чем? Будешь смотреть, как в Новиоте люди ходят, чай, уже большой город.

Я задумался над этими словами — смотреть, как люди ходят? Это ж смешно! Мне тренироваться надо!

— Я тебе серьёзно говорю, — сказал Стень. — Такому деревенщине как ты привыкнуть к большому городу надо. Первое время освоишься, может, какой лёгкий заказ выполнишь, хоть походишь и присмотришься. Ничего-ничего, ты башковитый малый, проблем с этим у тебя не возникнет.

* * *

Новиот я увидел на двадцать первый день, с холма, и сначала просто не поверил своим глазам.

До этого у меня в голове Стылый Брод был эталоном города. Две тысячи душ, гарнизонная стена в четыре моих роста, одна мощёная улица и рынок, который обходится за полчаса.

А тут, прямо передо мной, лежал большой городище.

Сто тысяч человек, если верить россказням Стеня. Широченная река Мора и через неё семь мостов, все каменные. Три холма, и на самом высоком — дворец, весь белый, с башнями, и вокруг него сплошная стена. Дым от тысяч труб, который стоял над городом как туман. И это всё тянулось до горизонта, потому что края города с холма не было видно вообще.

Я, кажется, минуты две простоял с открытым ртом, а возчик, косясь на меня, сплюнул и сказал:

— Первый раз, что ли?

— Первый, — кивнул Стень.

— Ну и не отставай, тогда, малец. И вы, дядя, с него глаз не спускайте. У нас тут таких деревенских каждую неделю по десятку теряется.

Внутрь мы въехали через Восточные ворота, и я оторопел, глядя на огромную мостовую. Она вся была настолько похожа на обычный асфальт, к которому я привык в прошлой жизни, и не похожа на те тропы, по которым я ходил всю эту жизнь, что у меня произошёл какой-то диссонанс, и если бы Стень не потянул меня за собой, я бы так и смотрел бы на город с этой точки весь день.

И кстати, в Новиоте были фонари.

Их зажигали каждый вечер — фонарщики с лестницами обходили улицу за улицей и заливали в них масло. Я в первую же ночь высунулся в окно и полчаса смотрел, как один такой занимается своим делом, и не мог поверить, что в суровом мире, в который я попал, кому-то пришло в голову тратить масло просто на то, чтобы вечером людям было видно дорогу.

А на второй день я попал на рынок и оттуда не выходил до темноты.

Рынок в Броде — это две улицы, десятка четыре лотков и человек триста народу в базарный день. Я его знал наизусть и мог с закрытыми глазами сказать, где стоит кузнец, а где баба с творогом.

Новиотский рынок занимал целую площадь и ещё шесть улиц вокруг, и разбит он был на ряды.

Хлебный, запах которого доносился до комнаты, в которой мы со Стенем жили, и именно это было причиной, по которой он каждое утро крякал, лёжа на диване (я спал на мягкой подстилке на полу), и давал мне пару медяков, чтобы я сбегал за только что испёкшимися булочками. Мясной, где висело столько мяса, что казалось, тут каждый день забивают целое стадо коров, что, в прочем, не было так уж далеко от реальности. Рыбный, в котором собрались представители всей речной фауны. Железный, где я насчитал одиннадцать лавок, торгующих одними только ножами. Суконный, кожевенный, посудный, и отдельно — тот, где торговали иностранцы, и вот там я услышал сразу четыре языка, из которых не знал ни одного, и это это стало для меня сюрпризом. Однако же, возможно, в будущем придётся не только учить странную письменность Реллиге, но и ещё какой-нибудь более популярный язык с нуля.

Больше всего меня добила лавка, где торговали только пуговицами.

Целая лавка, в которой лежали одни пуговицы! Костяные, деревянные, медные, стальные, и мужик за прилавком объяснял покупателям разницу между каждым из видов так серьёзно, будто речь шла о породах лошадей.

Да, в Новиоте жить было хорошо.

Устроен город оказался просто, и Стень объяснил мне это в первый же вечер, вырисовывая карту в воздухе.

Верхний город — на холме, за своей стеной. Там замок графа, школы, храмы и там же живут те, кто с такими как мы особо общаться не хочет, да и простому люду до них тоже дела особо нет.

Средний — самый большой. Гильдии, ремесленные ряды, торговля, доходные дома. Тут живут все, у кого есть работа, в том числе и жетон гильдии авантюристов.

А самый бедный район — Нижний Предел.

— Туда без нужды не суйся, — сказал Стень. — И с нуждой тоже не суйся, пока я не разрешу.

— А что там?

— А там люди живут в хибарах да сараях, и стража туда заходит облавами раз в месяц, и ловит кого хочешь. Делать там тебе нечего, понял?

Мда, даже в таком большом и богатом городе было своё гетто…

Комнату мы сняли в Среднем городе, у хозяйки по имени Ирма, в доходном доме на улице Медников.

Дом был четырёхэтажный, с общей кухней на первом, и жило в нём человек шестьдесят. Комната нам досталась на третьем: две лавки, стол, сундук и окно, которое выходило прямо на торговую улицу.

Ирма — грузная баба лет пятидесяти с зычным голосом — оглядела нас обоих и с ходу спросила:

— Мальчишка твой?

— Ученик, — сказал Стень, — Не сын.

— Ученик, — повторила она недоверчиво. — Ну ученик так ученик. Шесть медных в неделю за двоих, вперёд за месяц, вода во дворе, дрова свои. Мальчишка если шуметь будет, я тебе цену подниму!

— Не будет, хозяйка.

Стень отсчитал деньги и заплатил сразу за пять недель, а я стоял рядом и лез в свой кошель, потому что у меня после Лозы оставалось прилично.

Он взял меня за руку и убрал её обратно.

— Не лезь.

— У меня есть.

— Знаю, что есть.

Он ссыпал монеты Ирме на ладонь.

— Ты теперь мой ученик, Тишан, и это не просто слово. Это значит, что я тебя кормлю, я тебя обуваю и я за тебя отвечаю. Я твоему отцу так и сказал, и мы на этом с ним и порешили.

— Когда сказали?

— Когда я тебя домой принёс после леса. Ты долго без памяти лежал, вот мы пока и поговорили, — ответил Стень, — Я ему сразу сказал, что ты согласишься со мной в город поехать, что сестру не бросишь, а он сказал, что до конца будет думать, что ты с ними поедешь. Так что деньги свои спрячь и не позорь меня перед хозяйкой.

Спорить я не стал, хотя морально мне было не очень комфортно.

Ночью я долго лежал и думал, чем я ему за это буду отдавать, и никакого приличного ответа не придумал.

А наутро мы со Стенем пошли в гильдию авантюристов.

Гильдия авантюристов Новиота стоит на Кузнечной площади, и я, честно говоря, сначала прошёл мимо (и прошёл бы дальше, если б Стень за руку не поймал), потому что искал что-то вроде нашей конторы в Броде.

Наша контора была приземистым домом с крыльцом в две ступени и одной доской заказов справа от двери. А тут стояло здание в три этажа, с колоннами по фасаду, с гербом над входом и с очередью на улице, которая тянулась шагов на двадцать — не вижу, в чём меня обвинять, никто бы не догадался, что контора гильдии может быть такой здоровенной!

Стень посмотрел на эту очередь и хмыкнул.

— Ага, ну хоть что-то не изменилось.

— Мы туда?

— Агась. Только не в эту дверь, а в левую. Авантюристы, к твоему сведению, в очередях в контору не стоят. А вот на приём — очень даже.

Внутри было ещё круче: огромный зал, раз в десять больше нашего, бродского, и в этом зале стояли не одна доска, а три — по одной на каждую стену, кроме той, где располагалась приёмная.

Медная доска, самая большая, была облеплена народом в три ряда. Железная — поменьше. Стальная стояла в глубине, и возле неё толклось человек десять.

Ещё в зале было три стойки с писарями, лестница на второй этаж, отдельная дверь с надписью "Лазарет" и караульный у входа, который проверял жетоны.

Народу в зале было человек двести.

— Стень, а сколько тут вообще людей?

— В гильдии-то?

Он прикинул.

— Медных под три сотни, железных сотня. Стальных десятков пять, серебряных штук двадцать. Золотых человек шесть, может, семь.

— А мифрил?

— А мифрила и в столице двое всего, — сказал Стень. — ты их не скоро увидишь, поверь.

Медную доску вела женщина по имени Мирена Суль (Стень сказал), и стойка у неё была вторая слева.

Ей было лет сорок пять. Сухая, прямая, в тёмном платье с белым воротом, волосы забраны так туго, что ни одна прядь не выбивалась. Перед ней на стойке лежали три книги, чернильница и деревянный ящик с бумажками.

Очередь к ней шла человек в двадцать, и двигалась она быстро — эта женщина, судя по всему, не тратила на людей ни одного лишнего слова.

Мы отстояли своё, и Стень положил перед ней бумагу.

— Записать бы мальчишку. Медь.

Мирена посмотрела на бумагу, потом на меня и сказала три слова:

— Сколько ему лет?

— Девять.

— Нет. Для записи детей младше шестнадцати необходим или поручитель, или бирка в двадцать пять мер. У вас это есть? Нету. Итого — отказ. Следующий.

— Погоди, — сказал Стень.

— Мужчина, за вами очередь.

— Я говорю, погоди.

И он положил на стойку свой жетон.

Я его жетон видел раньше ровно один раз, ещё в Броде, когда он сдавал что-то в архив и вынул его из-под рубахи.

Тогда я не разглядел толком, а теперь сумел это сделать.

Он был какой-то странный, красноватый.

Не медь — медь я знал прекрасно, у медного жетона цвет тёплый и рыжий. Этот отливал красным как-то иначе, глубже, будто металл был темнее у самой поверхности, и вдобавок он будто светился на солнце.

По ободу шли какие-то знаки, но их я разобрать не успел.

Мирена Соль взяла жетон в руки.

Она перевернула его, посмотрела на оборот, где был выбит номер, и вот тут произошла первая интересная вещь — у неё резко изменилось лицо.

— Это ваш?

— А чей же? Мой.

— Вы им пользовались за последние десять лет?

— Ни разу.

Мирена посмотрела на номер ещё раз, потом на Стеня, потом опять на номер, а потом взяла и встала из-за стойки.

— Обождите здесь, — сказала она и ушла на второй этаж, забрав жетон с собой.

Очередь за нами заворчала, потому что стойка встала. Но многие удивились — по их разговорам, госпожа Мирена нечасто прерывала процесс записи и приёма заданий.

Я дёрнул Стеня за рукав.

— Что это было?

— А ты как думаешь? Жетон.

— Я знаю, что жетон. А какой он?

— Старый, — сказал Стень.

— Стень!

— Тишан, — ответил он, не поворачиваясь, — вот сейчас конкретно не время. Придёт оно, и всё тебе расскажу. А пока стой ровно и помалкивай.

Я стоял ровно и помалкивал, но при этом, конечно, вертел головой, потому что смотреть было на что — тут была целая толпа самого разного люда, которого я в жизни не видывал.

Мирена вернулась минут через десять, и вернулась не одна.

С ней спустился мужик лет шестидесяти, лысый, в хорошем кафтане, и по тому, как перед ним расступились в очереди, я понял, что это кто-то из старших.

Он подошёл к стойке, посмотрел на Стеня и сказал, не здороваясь:

— Ну, живой, значит.

— Живой, — согласился Стень.

— Сколько ж времени прошло…

— Двенадцать лет.

Старик пожевал губами.

— И вернулся ты, значит, ради мальчишки?

— Не только.

— М-да, — сказал старик и посмотрел на меня, а потом опять на Стеня. — Ну пойдём, поговорим наверху. А ты, малой, тут постой.

Наверх они ушли вдвоём и не было их без малого час.

Я всё это время торчал у стены и разглядывал медную доску: заказов на ней висело штук восемьдесят, и половина из них меня, честно говоря, поразила:

«Крысы в подвале, дом Кожевникова, Медницкая, 4 медных»

«Убрать осиное гнездо с чердака, 3 медных»

«Сопроводить в поездке и обратно, 2 медных»

«Найти кота, чёрный с белым пятном, откликается на Барсука, 6 медных»

«Ночная сторожёвка на складе, 5 медных за ночь».

Никаких волков. Никаких рогачей. Вообще ничего похожего на то, что висело у Стеня в Броде.

Я стоял и постепенно осознавал, что работа местной меди — это не ликвидация монстров, а куча грязной мелкой работы в большом городе, которую никто не хочет делать сам.

А ещё я заметил, что все листки помечены в углу мелкими значками, и значки эти повторяются.

Значков было четыре вида, и я честно пересчитал все восемьдесят листков, потому что делать было решительно нечего.

Кружок стоял на сорока с лишним. Крестик — на десятке. Косая черта — на двух десятках. И ещё на семи стояла какая-то закорючка, которую я так и не разобрал.

Я как раз стоял и вертел это в голове, когда рядом кто-то сказал:

— Кружок это городская работа, а крестик — за пределами.

Я обернулся.

Мужик был здоровенный — на голову выше всех в зале, плечи в дверной проём, чёрные волосы до плеч и чёрные же глаза. За спиной у него висел двуручник, и висел так, что рукоять торчала выше головы.

— А косая черта? — спросил я.

— А косая — это ночная работа, такая по двойной ставке оплачивается.

Он посмотрел на меня сверху вниз.

— Ты новый, что ли?

— Сегодня записался.

— Мда, — сказал он, разглядывая меня. — А лет тебе сколько?

— Девять.

— Девять. — Мужик почесал в затылке. — Слушай, а вот это, вообще-то, здорово. Я в девять коров пас и очень собой гордился.

Он засмеялся, и смеялся так громко, что на нас обернулись человек десять.

— Печор, — сказал он и протянул руку.

Рука у него была размером примерно с мою голову.

— Тишан.

— Ну, Тишан, слушай сюда, раз ты новый.

Он ткнул пальцем в доску.

— Кружков бери сколько хочешь, это работа скучная и живёшь ты с ней дольше. Крестик не бери вообще, пока тебе не станет лет пятнадцать. А косую бери только вдвоём, и это я тебе не как старший говорю, а как человек, который на косой чуть голову не оставил.

— А закорючка?

— А закорючка — это заказ с оговоркой.

Печор поморщился.

— Там либо заказчик мутный, либо место такое, где до тебя уже кто-то ходил. Мирена такие метит специально, чтобы предупреждать всех. Они могут и по полгода висеть, пока смельчака не найдётся.

Он хлопнул меня по плечу — я чуть не сел — и пошёл дальше по своим делам.

Мирена Соль потом, много позже, объяснила мне, что Печор носит серебро и что он в гильдии двенадцатый год.

Стень спустился через час, и жетон висел у него уже на шее, а в руке он держал маленький медный кружок.

— Держи.

Я взял.

Кружок был размером с крупную монету, тёплый, с дыркой под шнурок. На лицевой стороне — герб гильдии. На обороте выбито в три строки:

ТИШАН ИЗ ЛОЗЫ

МЕДЬ

ПОРУЧИТЕЛЬ — С.

Я вертел его в руках, наверное, с минуту.

— Почему только "С"?

— Потому что так надо, — сказал Стень. — Не спрашивай, пошли.

Стень повёл меня на задний двор — там была довольная широкая тренировочная площадка, на которой… тренировались парни, в основном здоровые, лет по двадцать минимум. Отжимались, приседали, прыгали, лупили мечами и копьями по манекенам — я осмотрел всё в надежде увидеть хоть одного мага, но мои надежды окончательно разрушила ухмылка Стеня.

— Э… Я же не буду… Я же маг?..

Мужик хлопнул меня рукой по плечу.

— Вперёд, боец, и никаких разговоров!