Первой просьбой после победы было убить хирурга ещё раз.

Он попросил об этом, не отрывая взгляда от помощника. На досках между ними лежал человек с распоротым бедром. Восемь стежков наложил покойник. Девятый помощник должен был сделать сам.

— Край расходится, — сказал помощник.

— Нет.

— Посмотрите.

— Уже посмотрел.

Помощник затянул нить. Узел вышел крупнее остальных, но кровь под ногой больше не растекалась. Хирург вытер пальцы о передник и отошёл от стола.

— Штурм закончен? — спросил он у меня.

— Организованный — да.

— Работу передал. Дальше огонь.

Помощник закрыл футляр с инструментами и протянул ему нож.

— Возьмите хотя бы этот.

— На костре пациентов не будет.

— Я знаю.

— Тогда перестань делать вид, что говоришь о ноже.

Помощник опустил руку. С другого конца навеса позвали хирурга. Он обернулся на голос, потом сам пошёл к следующему раненому. Покойник подошёл ко мне.

— Теперь всё.

Сортировочный двор работал вокруг нас. Под навесами лежали живые раненые, у стены ждали ремонта покойники, дальше накрывали тех, кому уже нельзя было помочь ни лечением, ни скобами. Свежие солдаты разгружали воду и ткань. У зерновой телеги и двух сундуков семьи получали выплаты по посмертным договорам.

У внутренней арки загремела цепь. Главные ворота закрывали на четверть, чтобы направить входящие обозы в соседний проезд. Мастер ворот поднял голову на звук. Половина его груди держалась на кожаных полосах, молот висел на уцелевшем плече.

Наверху работал живой помощник мастера. Ворот застучал быстрее, замедлился перед последним зубом и остановил створку точно у метки. Мастер снял с плеча молот и протянул его мальчишке, прибежавшему с башни.

— Он ваш, — сказал мальчишка.

— Уже нет.

Мальчишка принял молот. Мастер ещё раз прислушался к цепи и встал рядом с хирургом.

Со стены донёсся новый сигнал. Два удара, пауза, ещё один. На дальней башне ответили сразу. Поднятый сигнальщик без левой ступни вернул палочки живому солдату и потребовал костыль.

— Вы с ними? — спросил солдат.

— У меня ещё два месяца службы. Я не нанимался умирать второй раз раньше срока.

У сундуков назвали Маретту, дочь Пола, с Медной улицы.

Из толпы вышла женщина в мужской куртке, накинутой поверх ночной рубахи. Волосы она перевязала бечёвкой. Писец передал ей тяжёлый кошель и попросил подтвердить имя капитана.

— Если он назвал дочь Пола, значит, понимал, что говорит, — ответила Маретта. — Первая жена была дочерью Миккена.

Писец убрал перо.

— Двойная выплата. За ночной рейс.

Маретта взвесила кошель на ладони.

— Он дошёл?

— Не свернул, — сказал я.

Она кивнула и спрятала деньги под куртку.

— Тогда всё честно.

От лестницы подошёл голубятник. Его никто не звал: в ведомости потерь для птиц не было графы. Он доложил, что тела под стеной не нашли. В реке тоже.

— С довольствия не снимать.

Голубятник кивнул и ушёл.

Следующей получила зерно мать сигнальщика. Он окликнул её от навеса. Женщина отнесла мешок к стене и пошла искать сыну костыль.

За задней стеной двора сложили два низких костра. Дрова были сухими, масло привезли тирелльские обозы. Рядом стояли семьи и живые преемники. Никто не произносил молитву за всех сразу. У каждого имелись собственные отношения с тем, что сейчас должно было исчезнуть окончательно.

Хирург лёг первым. Помощник пришёл с закрытым футляром и остался у изголовья. Нож больше не предлагал.

Мастер ворот лёг на второй костёр. Мальчишка с молотом держался в стороне. Когда из арки снова пришёл скрежет цепи, мастер повернул голову на звук. Ворота остановились без удара.

— Подтверждаете окончание службы? — привычно спросил я.

— Подтверждаю, — сказал хирург.

— Подтверждаю, — сказал мастер.

Они выполнили свою часть. Теперь оставалась моя.

Я взял факел у стоявшего рядом служителя и поджёг первый костёр. Второй он зажёг сам. Помощник хирурга не отвернулся. На втором костре огонь добрался до кожаных полос, и грудь мастера ворот осела раньше головы.

Связь глохла по мере того, как огонь поднимался к головам. Когда раскалённые черепа треснули, две нити оборвались почти одновременно. В арке снова пошла цепь. У навеса помощник хирурга велел следующему раненому держать ногу неподвижно. На стене живой сигнальщик отбил вызов без подсказки. Работа продолжалась.

Когда от костров остались угли, через двор повели Бейлиша. На нём сменили охрану, но не камзол. Он задержал взгляд на огне, потом на футляре с ножами в руках помощника.

— На суде, ваше величество, я буду говорить только правду.

Это прозвучало как первая ложь.