Интерлюдия. Рулевой Осберт

Флот вошёл в реку с приливом.

Королевские галеры ждали выше устья, растянувшись цепью поперёк узкого фарватера. Прилив шёл под днищем вверх по реке и тянул их за собой, к городу. Осберт держал нос на устье, против тяги. Река хотела внести их в город кормой вперёд. Осберт пока был против.

Румпель за ночь остыл до костяного холода. Осберт грел рукоять ладонями по очереди: правая на дереве, левая под мышкой, потом наоборот. Справа, в двух корпусах, под водой лежала мель Свинья. Двадцать лет он водил через эту узость зерновозы и знал её нрав лучше, чем нрав жены. Свинья хотя бы всегда лежала на одном месте.

Приказ команде объявили простой: встретить авангард у устья и, если строй продавят, отходить вверх по реке к следующей линии. Огненными стрелами пользоваться разрешили. Горящую смолу лить на воду запретили. Кто-то наверху ещё рассчитывал вернуть эту реку в приличный вид.

Капитана перед выходом вызывали к Тириону. Вернулся он мрачнее обычного, встал за плечом и сказал: отходить только по моей команде. Осберт спросил, зачем для такого приказа понадобился сам Тирион. Капитан промолчал.

Белые паруса вошли ровно. Головной корабль убрал парус, выбросил вёсла, и на его палубе забили в барабан.

— Началось, — сказал капитан.

Осберт уже знал. Струя под кормой поменялась раньше барабана: чужие корпуса перегородили устье, и река толкнула румпель чуть иначе, чем толкала всю ночь.

С берега ударил цепной колокол. Законная тревога: флот в устье, вставай, город. Следом колокол ударил второй раз. Первый удар Осберт понимал. Второй был либо для глухих, либо не для него.

Потом про колокола пришлось забыть.

Соседняя галера приняла таран в нос. Удар прозвучал так, будто телегу сбросили с моста в погреб. Её вёсла вскинулись разом, и с палубы посыпались люди.

Корабль Станниса соскользнул с пробитого борта и пошёл вдоль борта Осберта. Влево уходить было некуда — там оседал сосед. Справа лежала Свинья. Осберт навалился на румпель всем весом и взял вправо ровно столько, сколько Свинья позволяла. Между корпусами осталось пол-локтя.

Пол-локтя — это про корпуса. Вёслам не хватило.

Таран прошёлся по правым вёслам, как палка по забору. Вёсла ломались внутрь. Обломанные рукояти били гребцов в грудь и в лицо. Одного снесло со скамьи вместе с обломком — он ещё сжимал своё весло, только весло теперь кончалось в трёх ладонях от его кулаков. Правый ряд стал редкими зубьями.

— Левым назад! — крикнул капитан.

Галера попятилась вверх по реке носом к врагу. Прилив подпихивал корму. С целым правым рядом Осберт вывел бы её из-под удара за десять гребков. Капитан велел держать малый ход.

— Так нас возьмут на крючья.

— Держи ровно.

Чужак шёл следом охотно, как пёс за телегой мясника. Двадцать лет Осберт учился не пускать чужих в эти ворота. Теперь он открывал их сам, по приказу, вторая половина которого осталась у капитана.

С чужой палубы швырнули горшок. Он кувыркнулся через полосу воды и лопнул о носовую площадку. Огонь плеснул по доскам, попробовал их, нашёл смолёную снасть и полез вверх. Двое накрыли его мокрой парусиной. Огонь принял парусину без возражений.

Следом прилетели крючья. Один впился в планширь в трёх шагах от Осберта. Канат натянулся, доска крякнула, галеру повело бортом к чужаку. Осберт дал румпель на себя, отыгрывая корму, пока не прилетел второй крюк. Боцман рубанул по канату, промахнулся, вырвал щепу из планширя, выругался на топор и ударил снова. Канат лопнул, конец усвистел за борт, а галера качнулась обратно, и Осберт поймал её, пока она не показала врагу корму. На чужой палубе кто-то с криком исчез за планширем — видно, тянул со всей души.

Стрелы застучали по доскам. Одна нашла загребного. Тот сел, уставился на древко в бедре и, судя по лицу, не одобрил работу мастера.

Мимо борта проплыл мертвец. Голова у него горела ровным жёлтым огнём. На вражеской палубе факелами уже тыкали в упавших, не разбирая своих и чужих. Осберт снова посмотрел на воду. Вода вела себя разумнее.

— К причалам! — крикнул капитан. — Отводи к причалам!

— Там сваи!

— Там люди!

— Посади меня на Свинью. Отмель мягкая, снимемся с приливом.

Капитан указал на берег.

— К причалам!

Осберт выругался, взялся за румпель двумя руками и отдал корму приливу. Пусть теперь гребёт река. Галера пошла вверх по течению кормой вперёд и стала набирать ход быстрее, чем ему хотелось.

Левый борт горел. Правый скрёб воду огрызками. Корма рыскала на струе: течение било в скулу, тащило в разворот, и каждый рывок Осберт ловил всем телом, упираясь коленом в стойку. Колено он ободрал на втором рывке. К десятому перестал считать.

Свинья ушла за корму — мягкая, знакомая, готовая принять. Следующая вода сняла бы их с неё без единой щепки. По ходу росли оборонные сваи. Дубовые, в два обхвата, вбитые ровно для того, чтобы корабль об них кончился. Осберт подбирал слова для человека, решившего, что они годятся для швартовки. Слова становились всё короче.

После первого удара люди на сортировочном причале взялись за багры. После второго решётка Королевских ворот пошла вниз и села в паз.

Город закрылся. Путь внутрь держали открытым ровно настолько, чтобы прошла тележка. Трое носильщиков проскочили до решётки, четвёртого с тележкой чистых полотнищ пропустили после. Причальный мастер посмотрел на него, на пустые столы и молча отдал свой багор одному из грузчиков.

Над старой мастерской поднялся чёрный дым. Там держали запасные носилки, полотно, скобы и нитки — всё, чем чинят тех, кто уже ходит. Огонь добрался до резерва раньше первого покойника.

Причальный мастер вытолкнул на настил последнюю уцелевшую тележку. Остальное придётся возить сверху, через ворота, потому что склада больше нет.

Причальный двор лежит под Королевскими воротами, между стеной и водой.

Оррин и четверо мёртвых гвардейцев стояли при столах вторые сутки. Их записали в постоянную охрану двора, и на каждый подъём я выходил с ними.

Речной ряд вдоль воды Тирион приказал выжечь ещё до подхода флота. Лавки, склады и кабаки на полверсты снесли огнём, чтобы Станнису не досталось ни укрытия, ни готового дерева на лестницы. Теперь между нашим причалом и всем остальным берегом лежала полоса чёрных свай.

От ворот прибежали двое. Один сообщил, что Нед ведёт людей через конюшенный двор. Второй передал, что пожарные команды уже у мастерской.

— Нужны ещё распоряжения? — спросил он.

Ворота были работой Неда. Пожар — работой людей Тириона. Я остался там, где мёртвым требовалась моя рука.

— Нет. Возвращайтесь вместе.

Первый обломок весла ударил в край причала и отскочил под стол. Я проводил его взглядом. Хороший ясень, свежий слом. Выше по устью бой уже разбирал корабли на части и высылал нам образцы.

Затем между сваями проплыл щит с белым оленьим рогом. Причальный мастер подцепил его багром и сбросил обратно в воду.

— Не наш, — сказал он.

Из-за дыма вышла королевская галера.

Она шла кормой вперёд, и корма смотрела точно на нас. Правые вёсла торчали обломками. Над левым бортом горела снасть, и огонь стекал с неё искрами в воду. У румпеля стоял седой рулевой. Течение раз за разом брало корму и вело её боком, на сваи, и рулевой ложился на рукоять всем весом, от плеча до колена, и возвращал корму на ход.

На причале закричали, чтобы он брал левее. Рулевой ответил так, что советчики отступили от края, а один сделал вид, что кричал не он.

Стрела вошла ему под ключицу.

Он ещё держал румпель. Вторая стрела ударила в борт у его бедра. Он опустился на колено, попробовал встать, как встают под мешком зерна, и повалился на палубу. Рукоять ушла следом, до упора. Корма покатилась в разворот, галера подставила течению горящий борт, и река приняла подарок: понесла её прямо на сваи.

— Столы назад! — крикнул причальный мастер.

Люди схватились за первый стол. Двигать его было поздно. Корма ударила в крайнюю сваю. Дерево прогнулось, застонало и выпрямилось, отбросив корму. Галеру протащило вдоль причала со скрежетом, от которого заныли зубы. Вторую сваю вывернуло из воды на ладонь. Настил под ногами повело.

Мёртвые гвардейцы уже стояли у края. Борт тёрся о настил, и щель между ними дышала: на каждом толчке расходилась на локоть и захлопывалась обратно. Оррин шагнул на палубу. Щель под ним разошлась и сошлась, как ножницы. Он не посмотрел вниз. Я посмотрел — и пошёл следом. Щель хлопнула за моей пяткой.

Жар ударил в лицо. Палуба лежала с наклоном к воде. Под ногами катались черепки, обрубки каната и чужая стрела. Живые матросы цепочкой тянули воду к носу, где огонь добрался до свёрнутого паруса. Руль стоял брошенным: каждый, кто мог бы его держать, держал ведро. А течение тем временем снова и снова прикладывало корму о сваю. Свая пока держала. Слово «пока» мне сразу разонравилось.

Осберт лежал на спине. Стрела ушла глубоко, кровь выходила из-под куртки толчками, всё реже. Голова была цела. В моём ремесле осмотр короткий: главная часть на месте — работать можно.

Я положил ладонь ему на темя.

Холод вошёл сразу. Палуба дёрнулась под коленями. Свая треснула. Галера просела к причалу, между бортом и настилом захрустело дерево. Оррин встал над нами и принял на щит две стрелы, одну за другой.

Осберт открыл глаза.

— Я же говорил: на Свинью.

— Теперь отводи от причала.

Он сел, увидел стрелу в груди и взялся за древко.

— Оставь, — сказал я. — Потом.

— У меня уже было одно «потом». Не понравилось.

Осберт поднялся и взял румпель. Стрелу не вынули, грудь не стянули, скобы на рану никто не поставил. Он должен был править столько, сколько выдержит тело, а не сколько потребуется кораблю.

Он глянул на сваю, на огонь, на реку — коротко, как считают сдачу, — и упёрся коленом в стойку.

— Левый борт, два гребка назад! — крикнул он. — Потом держать!

Голос был прежний. В дыму никто не разглядывал, что у рулевого в груди, а прежнего голоса гребцам хватило.

Уцелевшие гребцы навалились. Корма отлепилась от сваи, приложилась ещё раз, легче, и отошла на длину руки. Течение тут же попробовало развернуть галеру поперёк. Осберт повис на румпеле, выбрал рукоять до упора и повёл корму от причала, градус за градусом.

Мы с Оррином вернулись на настил, пока щель была шириной в шаг: сначала он, толчок, потом я. Причальный мастер поймал брошенный с галеры канат. Осберт велел отпустить.

— На Свинью! — крикнул он. — Теперь уже можно!

Галера отошла от причала. Огонь всё ещё ел носовую снасть, матросы всё ещё таскали воду, но сваи перестали трещать, и настил под ногами встал ровно. Осберт правил к отмели, которую успел выбрать ещё живым.

Причальный мастер потрогал вывернутую сваю.

— Выдержит.

За галерой открылась река. Королевская линия отходила вверх по фарватеру. Белые корабли шли следом и уже миновали каменную веху.

Из-за верхнего изгиба показалась одинокая старая галера. Она спускалась по течению им навстречу.

— Уходим, — сказал я. — Сегодня рассветёт раньше, и не с той стороны.