Его светлость граф Антуан де Ривен изволил охотиться.

От этой мысли губы сами собой сложились в ироничную улыбку. Как сказали бы в моем родном мире — по форме все верно, а по сути, издевательство.

Во-первых, граф Антуан де Ривен охотился не в своих угодьях, а в забытых богом джунглях тропического острова, набитых всякой дрянью — от серой лихорадки до ядовитых тварей. Ну и, если верить местным, еще и колдовством.

Во-вторых, и это главное, охотился я не ради развлечения. А ради того, чтобы не сдохнуть от голода.

Я осторожно шагал вдоль кромки джунглей, стараясь лишний раз не цеплять сапогами корни и лианы. Идти глубоко в чащу мне и в голову не приходило. Там гадов столько, что даже местные стараются без причины не шляться. Здесь тоже не сахар, но хотя бы есть шанс вовремя заметить неприятности.

С графским титулом у меня тоже все было непросто.

Мальчишка, в тело которого меня угораздило попасть, родился виконтом де Ривен. По всем законам королевства Лаурен после смерти отца он должен был стать графом. Вот только предыдущий граф де Ривен оказался настолько талантливым человеком, что сначала влез в заговор против короны, а потом еще и умудрился проиграть.

В результате папашу со всей семьей сослали в колонии, где он спустя несколько лет благополучно помер, а вопрос с наследованием титула повис в воздухе.

Формально я оставался виконтом. Графом меня называл разве что начальник гарнизонной канцелярии, майор Рошан. Причем называл с такой издевательской вежливостью, что временами мне хотелось познакомить господина майора с фамильной шпагой рода де Ривен.

Сам Рошан был из мелких безземельных дворян, и мысль о том, что отпрыск одного из старых родов Лаурена фактически находится у него в подчинении, грела ему душу лучше любого вина.

Я поправил ружье и продолжил пробираться вперед. Шел я к знакомой поляне. Если повезет — подстрелю дрофу. В моем положении это почти идеальная добыча. Кремниевое ружье, доставшееся от отца, позволяло охотиться и на куда более серьезную дичь, но местные дикие свиньи — та еще морока. Свинью сначала убей, потом разделай, потом еще думай, как эту тушу тащить через джунгли. Да и что делать с таким количеством мяса.

А дрофа — это хорошо. И мяса достаточно, и возни немного.

Главное не выскочить на поляну как идиот. Стать за деревом, выглянуть, посидеть тихонько с ружьем наготове. Если повезет — сегодня у меня будет нормальный ужин. Да и на завтрак что-нибудь останется.

Сцена, которая открылась мне, когда я осторожно выглянул из-за дерева, настолько не походила на мирную кормежку птиц, что я невольно замер. Какая там дрофа. На поляне творилась какая-то жуткая дрянь.

Два аборигена удерживали третьего на коленях. Тот вырывался изо всех сил, но без особого успеха. Еще один стоял перед пленником и, макая кинжал в чашу с бурой мерзкой дрянью, медленно вычерчивал у него на груди сложный узор.

Даже с расстояния от этой сцены тянуло чем-то нехорошим.

И сами аборигены выглядели странно. Местные одеждой себя обычно не утруждали, но эти были полностью голыми. Даже по здешним меркам перебор. Да и кожа у них какая-то слишком светлая.

Впрочем, в местных племенах я не разбирался. Может, и правда какая-нибудь особо дикая разновидность.

Честно говоря, первой мыслью было тихо убраться отсюда куда подальше.

Мне только не хватало вмешиваться в разборки аборигенов. Своих проблем хватает.

Режут друг друга — ну и черт с ними.

Однако в какой-то момент пленник резко дернулся, пытаясь вырваться, повернул голову в мою сторону, и я наконец разглядел его лицо.

Вот дерьмо. Я знал этого человека.

Именно лицо этого аборигена было первым, которое я увидел, очнувшись в теле виконта де Ривена.

Позже мне удалось более или менее восстановить хронологию событий. Семью графа де Ривена сослали на этот остров за участие в заговоре против короны. Сам остров относился к числу тех мест, которые в моем мире назвали бы райским тропическим курортом. В этом же мире ссылка сюда фактически приравнивалась к русской рулетке, где в барабан заряжено пять патронов из шести.

Все дело было в серой лихорадке.

Этой мерзкой дрянью неизбежно заражались все, кто прибывал сюда с «цивилизованного» Мейнленда. Кто-то, как моя несчастная сестренка, заболевал почти сразу. Кто-то держался значительно дольше. Но в конечном итоге болезнь настигала всех без исключения.

В пяти случаях из шести заражение означало смерть.

Только один из шести выходцев с Мейнленда выживал. У подростков вроде меня дела обстояли несколько лучше. Здесь шансы составляли примерно пятьдесят на пятьдесят. Зато дети переносили болезнь на удивление легко. Их выживаемость приближалась к ста процентам. Большинство детей вообще переболевали серой лихорадкой практически на ногах. Лишь слегка посеревшие белки глаз выдавали, что ребенок болен.

Считалось, что аборигены обладают врожденным иммунитетом к этой болезни. Лично я придерживался другого мнения. Все-таки прибыл я сюда из куда более просвещенного времени. Поэтому был практически уверен, что иммунитет у местных не врожденный, а приобретенный. Они просто поголовно переболели серой лихорадкой в детстве. Возможно, многие еще в грудном возрасте.

Впрочем, я сильно отвлекся.

Предыдущий владелец моего тела, как я уже говорил, был подростком, а значит, его шансы выжить действительно были довольно высокими. Но парню откровенно не повезло. Во-первых, он почему-то очень долго не заражался. Не знаю, с чем это было связано, но продержался он почти целый год. А во-вторых, пятидесятипроцентный шанс выжить — это одновременно и пятидесятипроцентный шанс умереть.

Уж не знаю, к добру это было или к худу, но парень умер, а я оказался в его теле.

Очнулся я в крайне скверном состоянии. Судя по всему, болезнь находилась в самой острой стадии. Соображал я тогда очень плохо. Помню только, что лежал в пропитанной вонючим потом постели и пытался понять, где нахожусь и что вообще происходит. Еще помню, что мне смертельно хотелось пить.

Когда какой-то незнакомый чернокожий мужчина протянул мне чашку с питьем, я испытал настоящее счастье. И совершенно зря.

Питье оказалось какой-то невероятно горькой бурдой, которая жажду совершенно не утоляла. Почувствовав вкус этой дряни, я попытался ее выплюнуть, но мужчина не позволил. Просто заставил меня проглотить все до конца. Впрочем, сопротивляться я тогда был не способен. То ли в этой гадости содержалось что-то снотворное, то ли меня окончательно доконали собственные жалкие попытки сопротивления, но почти сразу после этого я отключился.

На следующий день я пришел в себя уже в совершенно другом состоянии. Не сказать, что выздоровел, но явно пошел на поправку.

Тогда-то я и узнал, что за мной ухаживала местная девушка по имени Инес, которую когда-то моя сердобольная матушка взяла в дом в качестве прислуги.

Там вообще была какая-то довольно мутная история. То ли девушку собирались продать в рабство, то ли уже почти продали. В общем, вместо рабского ошейника и работы на плантациях она оказалась в семье аристократов, где к ней относились в высшей степени хорошо.

Разумеется, в высшей степени хорошо это по местным меркам. Лично по моим представлениям, если на человека не орать, не оскорблять его и не пороть плетьми, этого все-таки недостаточно, чтобы считать отношение хорошим. Но это по моим меркам.

По меркам же «цивилизованного» Мейнленда тот факт, что к девушке-аборигенке в нашей семье относились не как к домашнему животному, уже считался верхом гуманизма. Я бы даже сказал — находился на грани приличий. А то, что мой отец, граф де Ривен, еще и платил ей жалование, вообще приходилось скрывать.

Впрочем, чего еще ожидать от столичного аристократа. Они там, в своей столице, все немного прибабахнутые.

На самом деле девушку звали вовсе не Инес. Ее настоящее имя ни матушка, ни отец так и не смогли научиться выговаривать. Поэтому, недолго думая, они просто назвали ее Инес.

Так вот, придя в себя тем утром и увидев Инес, я поинтересовался, что за мужик отпаивал меня накануне вечером.

На это Инес, старательно отводя глаза, заявила, что никакого пожилого аборигена здесь не было и что, скорее всего, мне все это просто приснилось.

Приснилось, как же. Еще бы ты так не смущалась, рассказывая об этом. А кружка на тумбочке, вероятно, тоже прямо из моего сна материализовалась.

Впрочем, давить на девушку я не стал. Она ведь явно притащила сюда какого-то деревенского знахаря, который пытался лечить меня местными варварскими методами. Проявила заботу, хотя совершенно не была обязана этого делать. И, кстати говоря, серьезно рисковала.

Узнай о ее выходке местный священник, отец Ансельмо, неизвестно, какое наказание последовало бы. Боюсь рабство в этом случае стало бы не самым страшным наказанием. Еще бы. Деревенский колдун воздействовал своей темной магией на цивилизованного белого человека.

В общем, сердиться на Инес за этого колдуна я не стал. Да и на самого колдуна, если уж на то пошло, тоже. Не отравил — и на том спасибо.

Вот только именно этого самого колдуна сейчас подвергали какому-то явно нехорошему ритуалу. И как мне поступить в такой ситуации, я совершенно не представлял.

Между тем события на поляне начали приобретать совершенно угрожающий характер. Мужик с кинжалом явно не собирался ограничиваться рисованием знаков на груди знахаря. По-моему, он собирался его убить. Просто перерезать горло.

В колдовство я не верил, поэтому темный магический ритуал — а это был именно он — я бы еще как-нибудь стерпел. Но позволить просто зарезать хорошего человека, который к тому же, пусть и довольно бестолково, но пытался мне помочь, я никак не мог.

Пора было вмешиваться.

Я прицелился в урода, который держал знахаря за правую руку. Просто потому, что он стоял для меня максимально удобно. Чуть задержал дыхание и на выдохе нажал на спуск.

Не помню, говорил я уже или нет, но стрелял я вполне прилично. Не так хорошо, как фехтовал, но вполне прилично. В конце концов мой батюшка, граф де Ривен, считался первой шпагой Меровиля, а не первым стрелком королевства.

В общем, пуля угодила аборигену точно в середину груди. Его отбросило назад, и тело рухнуло в нескольких шагах от места событий.

Старший из аборигенов обернулся на выстрел, а вот знахарь не растерялся и немедленно предпринял ряд энергичных мер по собственному освобождению. И надо сказать, вполне преуспел. Освободившись, он тут же осуществил стратегический маневр отступления. Проще говоря, попытался удрать в мою сторону. Двое оставшихся аборигенов бросились следом.

Знахарь бежал довольно шустро, но один из преследователей бросился ему в ноги и сумел завалить на землю. Старший уже замахнулся своим окровавленным кинжалом, явно собираясь завершить начатое, но в пылу происходящего совершенно забыл обо мне. И это было серьезной ошибкой.

Я рассудил, что раз уж решил ввязаться в драку, то теперь надо идти до конца, и бросился навстречу той куче-мала, которую образовали неловко барахтающиеся на земле противники.

Абориген с кинжалом заметил мой маневр и попытался было напугать меня своим оружием.

«Разве ж это у тебя нож?» — вдруг мелькнула у меня в голове фраза из старого фильма. — «Вот это нож».

Я усмехнулся, выхватывая из ножен свой тесак.

Мне почему-то казалось, что, оценив размеры моего оружия, этот громила предпочтет благоразумно отступить. Но не тут-то было. Он явно решил героически погибнуть, но перед этим все-таки зарезать знахаря. Странное, я бы сказал, решение.

Естественно, я успел раньше. С чем с чем, а с ловкостью и скоростью у меня все было в полном порядке. Пятнадцатилетний подросток сам по себе обычно двигается быстрее и ловчее взрослого мужчины. Если, конечно, это нормальный подвижный подросток. А если его с раннего детства обучали воинскому делу, то и подавно. Физической силы мне, если честно, пока еще не хватало, зато со всем остальным проблем не наблюдалось. В общем, я просто срубил противнику руку вместе с кинжалом.

Реакция моего противника поразила меня до глубины души. В моем представлении человек, которому только что отрубили руку, должен как минимум заорать от боли и временно потерять интерес к происходящему. Но не тут-то было.

На потерю руки абориген отреагировал совершенно равнодушно. Куда больше его расстроила потеря кинжала. Он бросился к собственной отрубленной конечности, пытаясь левой рукой выдернуть оружие из судорожно сжатых пальцев отрубленной руки.

Пока я таращился на эту шокирующую сцену, знахарь, не останавливаясь, что-то кричал мне на своем языке. Видимо, пытался донести до меня нечто важное.

Но мне было не до него. Потому что дальше началась уже совсем какая-то чертовщина.

Абориген, которого я только что застрелил, как ни в чем не бывало поднялся на ноги и направился ко мне, совершенно не обращая внимания на зияющую рану в груди.

Но ведь такого не бывает. Ладно бы я промахнулся. Но вот же она — рана. Никуда не делась. Только крови почему-то нет.

Я перевел взгляд на безрукого и с оторопью понял, что у него кровь тоже не течет. Это что, биороботы какие-то?

Тем временем абориген с дырой в груди уже добрался до меня и явно вознамерился атаковать, совершенно игнорируя здоровенный тесак у меня в руках.

Впервые за бой я почувствовал страх. Во что я вообще влип? До этого момента этот мир казался мне относительно простым и понятным, и если не считать самого факта моей реинкарнации в теле юного виконта, все остальное мне не казалось ни странным, ни страшным. Но сейчас происходило что-то такое что не поддавалась разумному объяснению.

Повинуясь скорее рефлексам, чем разуму, я со всей дури воткнул клинок ему в живот. Удар получился на заглядение. Я буквально проткнул противника насквозь.

Из раны дохнуло такой вонью, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Да чем ты вообще питаешься, тварь, что у тебя внутренности так воняют?

Тем временем здоровяк, не обращая внимания уже на вторую, без всяких сомнений смертельную рану, ухватил меня за плечи и оскалил зубы. Он что, меня покусать решил? Я попытался вырваться, но хватка у этого урода оказалась железной.

Все это время я безуспешно пытался переварить происходящее и заставить себя мыслить логически. Не может человек, которому сначала прострелили грудь, а потом проткнули живот насквозь, продолжать драться. Ну не киборг же он, в самом деле. Откуда здесь киборг?

Знахарь продолжал что-то орать, и до меня вдруг дошло, что кричит он вовсе не на своем языке, а на лауренском. Просто акцент у него оказался настолько чудовищным, что я не сразу это понял.

А кричал он, между прочим:

— Голову руби!

Вот оно что. Этих тварей можно убить только отрубив голову? Типа они как Дункан Маклауд? Блин. О чем я вообще думаю?

Потом буду разбираться, что здесь происходит.

Освобождаться из подобных захватов меня учили. Я высоко подпрыгнул, уперся обеими ногами в живот этому то ли киборгу, то ли горцу и резко оттолкнулся.

Как и следовало ожидать, освободиться получилось. И даже оружие не потерял. Я ловко кувыркнулся назад и тут же вскочил на ноги.

Мой несгибаемый противник, недолго думая, снова пошел на меня. До меня вдруг дошло, что двигаются эти странные типы все-таки немного медленнее обычного человека.

А еще я наконец понял. То, что я изначально принял за боевую раскраску серого цвета, никакой краской вовсе не является. Эти ребята действительно были серыми. Это был их настоящий цвет. Цвет мертвецов.

Я сделал ложный шаг вправо, потом резко сместился влево и от души рубанул противника по шее. Рубанул как учили. С оттягом.

Голова аборигена слетела с плеч, после чего и все остальное наконец рухнуло на землю.

Ну вот. Надеюсь, теперь уже точно не встанет.