Ростов-на-Дону первой половины восьмидесятых годов пах пыльной акацией, разогретым на южном солнце асфальтом, вяленой шемаей с Центрального рынка и сырой подвальный прохладой старинных купеческих домов на Большой Садовой — которую тогда, правда, все еще строго на официозе именовали улицей Энгельса. Но для своих, ростовских, она всегда оставалась Садовой.
Артём Воронов родился в семье, где тишина считалась не просто редким гостем, а почти анатомическим нонсенсом. Если в доме Вороновых на Пушкинской затихали звуки, значит, кто-то либо тяжело заболел, либо учил новую партитуру. Этот огромный старый дом с высокими потолками, лепниной в виде лир и тяжёлыми дубовыми дверями напоминал застывший музыкальный корабль. На первом этаже располагалась квартира деда и бабушки, на втором — семейное гнездо Артёма с родителями. По вечерам, когда в тихих ростовских переулках зажигались первые жёлтые фонари, дом превращался в настоящий акустический полигон: с первого этажа доносились сложные пассаж-цепочки из этюдов Шопена, а на втором хормейстер Ирина Генриховна пропевала партитуру Рахманинова для вечерней репетиции.
Генетика не оставила Артёму ни единого шанса стать инженером-строителем или корабелом. Его дед по маминой линии — светлая ему память, ушёл тихо, за своим стареньким немецким фортепиано Rönisch с костяными клавишами, — в своё время, консерваторию заканчивал он ещё до войны и знал лично многих столичных профессоров. Бабушка, Елизавета Павловна, в свои семьдесят два года держала осанку балерины Мариинского театра и до сих пор преподавала частные уроки фортепиано для самых одарённых ростовских детей. Её ученики приезжали даже из Таганрога и Шахт, а сама она ходила по дому в неизменной шали и с лорнетом на серебряной цепочке.
Мать, Ирина Генриховна, с железной грацией руководила академическим хором Ростовской областной филармонии — женщина невероятной энергии, способная одним движением дирижёрской палочки вогнать в дрожь сорок взрослых теноров и басов. А отец, Константин Сергеевич, занимал чинную и грозную должность директора Ростовского музыкального училища имени Ипполитова-Иванова. А его родители выехали ещё в первую эмиграцию и не общались друг с другом из-за разностей взглядов. Отец любил родину. А родители нет. Так он говорил.
Это была элита местной интеллигенции: люди, которых на улицах узнавали пионеры, профессора и завгары, люди, обладавшие редкой по советским временам роскошью — личными связями в филармониях Москвы и Ленинграда.
С самого детства жизнь Тёмы была расписана как балетный клавир. В пять лет его усадили за инструмент. Ручка тонкая, пальцы длинные, «паучьи» — дед смотрел на них с искренним восторгом, бабушка — с профессиональной строгостью. Каждое утро выходных и каникул начиналось не с мультиков, а с гамм. Параллели с гаммами Черни и этюдами Крамера в жизни Тёмы появились спортивные бальные танцы. На этом настояла мать:
— Музыкант должен чувствовать ритм всем телом, а не только ушами! Скованность на сцене — это смерть. Движение — это та же пластика звука, только видимая.
До девятого класса Тема честно отпахал на паркете. Ча-ча-ча, вальс, пасодобль, румба. У него была отличная осанка, лёгкий шаг и безупречное чувство такта. Девочки-партнёрши в него влюблялись поголовно — высокий, кудрявый, с улыбкой до ушей и весёлыми глазами, Тёма казался воплощением идеального ростовского «мажора». Он выступал во Дворце культуры строителей, ездил на соревнования в Краснодар и Сочи, привозя домой блестящие кубки и почётные грамоты в багетных рамках.
Но Нахичевань и Богатяновка — суровые ростовские районы с их специфическими законами — быстро объясняли романтичным мальчикам с папками для нот, что умение танцевать фокстрот и носить бархатную бабочку-галстук не помогает, когда у тебя в тёмной подворотне на углу Горького отжимают карманные деньги местные хулиганы с бритвенными шрамами на подбородках. В четырнадцать лет паркет ему смертельно надоел. Тёма устал от налакированных волос, блёсток и шёпота за спиной.
— Пап, я записался на бокс, — буднично объявил Тёма за ужином в один из осенних вечеров 1980 года, аккуратно накладывая себе жареную сазанью тушку с золотистой корочкой.
Ирина Генриховна чуть не уронила фарфоровую чашку с чёрным чаем и лимоном из старинного сервиза.
— Сумасшедший! Костя, сделай что-нибудь! Ему же перебьют фаланги! Чем он будет играть трёхгласную фугу Баха?! Ты представляешь себе пианиста с выбитыми суставами?!
Отец тяжело вздохнул, снял очки в тяжёлой роговой оправе, вытер их замшевой тряпочкой и посмотрел на сына.
— Тёма, ты понимаешь, что выбитый палец — это минус год учёбы? Это перечёркнутая карьера.
— Я в бинтах буду, пап. Под лангету. И вообще, тренер сказал, у меня дистанция хорошая из-за ног. Танцы, знаете ли, помогают уходить от ударов лучше любой защиты.
На боксе в секции «Трудовых резервов» у старого тренера Михаила Игнатьевича — бывшего фронтовика с перебитым носом — Тёма отзанимался три года, с девятого по одиннадцатый класс. Поставленный правый кросс, быстрый джеб и умение двигаться на ногах сделало своё дело: на улице его трогать перестали. Даже самые отчаянные нахичеванские хулиганы знали, что «кудрявый из Ипполитовки» может ответить не по-музыкальному быстро и тяжело.
Но перед самым поступлением в училище тренер вызвал Артёма в каморку после тренировки:
— Воронов, ты парень координированный, соображаешь быстро, но жёсткости в тебе нет. Ты не бойцовская собака. И пальцы бережёшь — видно же, что в жёстком контакте не втыкаешь удар на полную, бережёшь руки подсознательно. Иди лучше дуй в свою трубу. Твоё оружие — звук, а не мордобой.
И Артём пошел. Музыкальную школу он окончил по классу фортепиано, но в «Ипполитовку» поступать на специальное фортепиано не захотел — слишком огромный конкурс, да и протекция отца выглядела бы чересчур откровенно. Выбрали духовое отделение, класс трубы. Труба — инструмент яркий, дерзкий, требующий мощной дыхалки, хорошей физической формы и идеального чувства ритма.
Вот только с вокалом природе пришлось отдохнуть. Слух у Тёмы был абсолютнейший — он мог на слух расписать партитуру для эстрадного биг-бэнда после двух прослушиваний магнитофонной записи. А вот связки… Голос у него был мягкий, приятный в разговорной речи, но безполётный, совершенно обычный баритон без глубокого академического резонатора. Петь бардовские песни у костра на левом берегу Дона («Левбердон») или подпевать в терцию он мог идеально, но на солиста академического хора или эстрадного запевалы никак не тянул.
Зато Артём оказался настоящим мультиинструменталистом. За годы учебы он шутя освоил акустическую и электрогитару, разложил для себя ритмику на ударной установке (благо координация после бокса и танцев была фантастической) и свободно импровизировал на клавишных, легко переходя от классических прелюдий к джазовым квадратам.
И главное — он страстно, без памяти любил рок и джаз.
Для директора музыкального училища Константина Сергеевича это было настоящим тихим инфарктом. Пожилой эстет, воспитанный на Рахманинове, Скрябине и Чайковском, с ужасом наблюдал, как его единственный сын за запирающейся дверью своей комнаты слушает на катушечном магнитофоне «Юпитер-203» доставаемые за бешеные деньги «бабины»: Deep Purple, Led Zeppelin, Pink Floyd, а позже — Chicago и Blood, Sweat & Tears.
— Это же мещанство! Это какофония! Это антимузыка! — кипятился отец за вечерним чаем, размахивая ложкой. — Зачем мы учили тебя полифонии?! Чтобы ты слушал этих обкуренных волосатиков?!
— Костя, не шуми, — спокойно остужала его бабушка Елизавета Павловна, поправляя на плечах кружевную шаль. — У парня безупречное чувство гармонии. Ты послушай, как эти американцы строят духовую секцию. Там же потрясающая интонационная точность. Это же чистый Бах, только на иных ритмах и с другими акцентами. Артём, сыграй-ка мне тот ход из Chicago…
В училищные годы у Тёмы началась яркая, насыщенная двойная жизнь. Днем он — примерный студент Воронов, выдувающий правильные этюды Арбана на посеребрённой трубе Weltklang в классах с огромными окнами. А вечером… Вечером в полуподвале на Нахичеванском переулке собирался подпольный студентческий джаз-бэнд. Джаз в 1983–1984 годах уже не считался строжайше запрещённым «империалистическим ядом», но партийный комитет училища и комсомольские вожаки все равно смотрели на эту «бесовщину» с глубоким подозрением.
Тёма умудрялся успевать везде. Он был удивительно лёгким человеком — обаятельным, смешливым, компанейским. Знал сотни ростовских анекдотов — про армян с Нахичевани, про таможенников из порта, про чукчей, Брежнева и еврейских портных с Большой Садовой. Он умел сочно травить их с нужным акцентом, разыгрывая целые мини-спектакли, и мгновенно разряжал любую обстановку — будь то напряжённая репетиция перед академическим концертом или подпольная разборка во дворе.
После окончания училища в 1985 году встал вопрос о распределении. В армию Тёму, естественно, никто отправлять не собирался — единственного сына директора училища и ведущего хормейстера области! Отец по своим многочисленным каналам устроил его в эстрадный ансамбль при одном из городских Домов культуры. Числился Тёма там на полставки, зарплату получал символическую, а на деле — откровенно бездельничал и наслаждался южной молодостью.
Дни протекали в сладостной ростовской неге. Тёма тусовался с местной рок-коммуной, играл на квартирниках у местных подпольных бардов и гитаристов, просиживал вечера в легендарной «Шоколаднице» на Садовой и в кафе «Отдых», а также… занимался фарцовкой.
Ничем криминально-тяжёлым он не промышлял — золото, валюту и тяжёлый импорт не трогал, промышлял чисто «музыкальным фарсом». Через знакомых моряков из Ростовского международного порта и филармонических гастролёров доставал фирменные виниловые пластинки (EMI, CBS, Atlantic), джинсы «Монтана», «Вранглер» и «Левис», японские аудиокассеты TDK, Sony и Maxell, инструментами, а потом перепродавал всё это с хорошей накруткой местным «мажорам», фарцовщикам с Центрального рынка и тоскующим по фирме меломанам. Деньги в кармане шуршали всегда, жизнь казалась бесконечным, лёгким джазовым стандартом, где все соло заранее расписаны и нет места ошибкам.
Пока не наступил сырой, промозглый ноябрь 1985 года.
Все произошло на даче у одного из ростовских цеховиков в районе Зелёного острова — живописном уголке на Дону, где среди густых ив прятались двухэтажные кирпичные особнячки местной теневой элиты.
Компания собралась пёстрая и разгульная: парочка фарцовщиков с Садовой, студенты из института сельхозмашиностроения (РИИСХМ), девочки-модели из местного Дома мод и музыканты. Вино «Молдавское» и дефицитный коньяк «Квинт» лились рекой. Из львовских колонок «Амфитон» на полную мощность гремел новый альбом «Аквариума» — «День Серебра», заменяемый периодически громоподобным роком Deep Purple.
На кухне травили анекдоты и спорили о политике. Артём был в ударе — он только что закончил убойную байку про ростовского армянина дядьку Ашота, который пытался продать цыганам на Старочеркасской ярмарке крашеную в синий цвет лошадь под видом редкой арабской породы. Хохот стоял такой, что звенели хрустальные фужеры в серванте.
Около полуночи Тёма почувствовал себя уставшим: выпитое дефицитное вино сморило, да и голова раскалывалась от тяжёлого сигаретного дыма «Космоса» и «Явы». Он поднялся по деревянной лестнице на второй этаж, нашёл дальнюю прохладную спальню с полуразобранным диваном, рухнул на него, не раздеваясь, и мгновенно провалился в глубокий, тяжёлый сон.
А в четыре утра его жёстко выдернули из небытия.
В комнату ворвался слепящий свет карманных фонарей. Вспышки, крики, милицейские шинели, пряный запах перегара, сырости и мокрых сапог. Из соседней спальни через коридор доносились истошные женские всхлипы и глухая ругань оперативников.
Как выяснилось позже на допросах, в той самой соседней комнате двое пьяных сынков весьма влиятельных ростовских партийных функционеров жестоко и цинично изнасиловали семнадцатилетнюю студентку медицинского училища. Когда приехала вызванная перепуганными соседями милиция с собаками, виновники через задний двор и сад успели сбежать в сторону причала, а на даче остались лишь спящие и ничего не понимающие пьяные гости. Включая моментально трезвеющего от ужаса Воронова.
Следователь в Кировском РОВД — прокуренный, сутулый майор с усталыми глазами и жёлтыми от махорки пальцами — смотрел на Артёма без какого-либо сочувствия.
— Воронов Артём Константинович… Музыкант, значит. Отец — директор училища. Мать — филармоническая дама. А пахнет от тебя, парень, статьей 117 Уголовного кодекса РСФСР. Групповое изнасилование с отягчающими. До восьми лет лишения свободы.
— Я спал! — в сотый раз повторил Артём, чувствуя, как внутри все сжимается в ледяной, липкий комок. — Я вообще на другом конце коридора в закрытой спальне спал! Вы девочку спросите! Я её даже пальцем не трогал!
— Девочка в тяжелейшем шоке, она ничего не помнит, кроме того, что нападавших было двое или трое, — сухо чеканил майор, постукивая карандашом по папке с делом. — А ты там был. Твои отпечатки на бутылках по всему дому. И друзья твои фарцовщики — народ сомнительный, сдадут тебя за милую душу, лишь бы самим не сесть. Папочки тех мальчиков, что сбежали через огород, уже работают на всех уровнях. Угадай, на кого сейчас удобнее всего всё повесить? На тебя, Воронов. Ты у нас официально числишься на полставки, бездельник, тунеядец, пластинками из-под полы торгуешь, несоветский образ жизни ведёшь… Идеальный кандидат.
Дома на Пушкинской был настоящий ад. Мать плакала навзрыд в гостиной, не в силах даже прикоснуться к валидолу, бабушка слегла с тяжелейшим гипертоническим кризом, а отец, Константин Сергеевич, за одну эту страшную ночь постарел лет на десять. Его аккуратная шевелюра поредела и посидела на висках.
Отец обзвонил всех своих знакомых в прокуратуре, обкоме и милицейском главке. Ответ от старых приятелей был одинаково суровым и утешительным лишь отчасти:
— Костя, дело взяли на контроль «наверху». Девочка — дочь серьёзного врача. Сверху давят. Папочки тех двух парней подключают связи на уровне области, им нужен козёл отпущения. Если не найти жёсткий выход прямо сейчас, твоего парня закроют в СИЗО, а оттуда он выйдет только на зону лет на семь. Единственный вариант — сделать так, чтобы он мгновенно исчез из Юрисдикции ростовской прокуратуры.
На следующий день, ни с кем не консультируясь, Константин Сергеевич пошёл к военкому Кировского района — полковнику Савченко, с которым когда-то в молодости играл в одном любительском духовом оркестре.
Разговор в прокуренном кабинете районного военкомата был коротким, тяжёлым и предельно откровенным.
— Костя, я все знаю, — полковник закурил папиросу «Родопи» и выдохнул густое сизое облако. — Парень твой не виноват, я пониманию. Я Артёма с детства знаю, он не способен на такую гнусность. Но следователь под протоколом сидит, ему нужен фигурант. Папочки тех дроздов уже подмазали кого надо. Если парень уйдет в армию прямо сейчас, с текущим осенне-зимним призывом — дело на него замять успеют. Спишут на неустановленных лиц, материалы упрячут в архив. Но Тёме надо уйти. Немедленно. Сегодня же.
— Николаевич, ты же можешь его в ансамбль песни и пляски Северо-Кавказского военного округа устроить? — с мольбой в голосе спросил отец, подаваясь вперед. — Он же трубач! Мультиинструменталист! Он им всю духовую секцию вытянет!
Полковник Савченко посмотрел на директора училища долгим, тяжелым и скорбным взглядом.
— Костя… Ты меня прости. Но если я его сейчас отдам в оркестр штаба округа, прямо здесь, в Ростове, — его оттуда прокуратура через две недели вынет по запросу. Следователь пойдёт на принцип. Ему нужно уйти ТАК, чтобы ни одна прокурорская собака его не достала. Туда, откуда возврата по гражданским запросам нет и где действуют совсем другие законы.
Отец медленно побледнел. Руки его задрожали.
— Ты… ты про Афганистан?
— Про него, Костя. Про него родимого. Ограниченный контингент. За речку. Я его спрячу в директивных списках так, что его даже маршал Язов не найдет. Зато вернётся через два года чистым, с боевыми льготами, с заглаженной биографией, и никакая судейская сволочь за ним потянуться не сможет. Это единственное спасение, Костя. Или зона на север, или Афган. Выбирай.
Отец закрыл лицо руками. Выбора не было.
Весна 1986 года.
После трёх месяцев адской учебки в Фергане, где из вчерашнего ростовского «мажора», умевшего танцевать пасодобль и играть джазовые форшлаги, выбивали дух на 40-градусной узбекской жаре, Артём Воронов прибыл в место своего назначения.
Никакого музыкального взвода. Военком Савченко перестраховался на славу, закрыв дело наглухо. Артем попал в 70-ю отдельную гвардейскую мотострелковую бригаду, дислоцированную под Кандагаром — в самую «жару», в самый настоящий ад афганской войны.
И попал он не просто в обычную пехоту, а во 2-ю роту спецназа (или, как официально шифровали в документах, «десантно-штурмовой батальон»), чьей основной задачей была непрерывная, смертоносная охота за душманскими караванами, шедшими из Пакистана через раскалённую пустыню Регистан и густую, коварную зелёнку реки Аргандаб.
Первые три месяца Афган казался Артему сюрреалистическим сном. Кошмаром.
Вместо ростовской акации — въедливая, забивающая ноздри и зубы афганская пыль «пудра», которая не вымывалась из пор неделями. Вместо звуков струнного квартета — постоянный, низкий гул вертолетных движков ГТД-350 на аэродроме, гулкие выходы 122-миллиметровых гаубиц Д-30 и треск афганского радио, где из динамиков ревел сухой арабский мотив.
Первый бой Тёма запомнил навсегда. Их группу высадили с «вертушек» на сухом плато под Кишани. Должны были перехватить караван с оружием. Вход в ущелье. Тишина такая, что слышно, как кровь стучит в висках — прямо как перед выходом на сцену на конкурсе имени Рахманинова. Хорошее сравнение.
А потом в воздухе словно порвалась натянутая струна.
Джиннн-н! Хрясь!
Пуля пролетела в сантиметре от уха. И тут же зелёный склон расцвел вспышками. Душманский ДШК загремел так тяжело и ритмично, словно безумный ударник в плохом рок-н-ролльном бэнде молотил дуплетами по басовому барабану.
— Лежать, бля!! — заорал старшина роты, сержант Ковалёв, валя Тёму лицом в раскалённые камни.
Тёма лежал, уткнувшись носом в сухой верблюжий навоз, и с ужасом понимал: его АКС-74 весит тонну, пальцы, которыми он еще полгода назад выводил пассажи Шопена, одеревенели от страха, а во рту горчит сухой металлический вкус.
Но именно боксёрская закалка и танцевальная координация спасли его. Когда первый шок прошел, в нем включился тот самый спортивный механизм. Тело помнило, как нужно группироваться, как мгновенно переносить вес с ноги на ногу, как оценивать дистанцию.
Уже через полгода службы от изнеженного ростовского парня не осталось и следа. Тёма высох, загорел до цвета морёного дуба, плечи раздались, взгляд стал внимательным и цепким. Но душой он не зачерствел.
Он остался тем же Тёмой — веселым, компанейским, непотопляемым.
В роте его быстро полюбили. Во-первых, Воронов знал миллион анекдотов. В тесной «броне» БМП-2 или на дневном полевом полёте, в раскаленной палатке, когда духи обстреливают с высоток и настроение у всех парней на нуле, Тёма умел так сымитировать голос какого-нибудь районного секретарюшки или передать ростовский базарный говор, что весь взвод умывался слезами от хохота.
— Слышь, Воронов, — хохотал лейтенант Семёнов, вытирая слезы. — Травани ещё про армян и чукчу!
— Пожалуйста, товарищ лейтенант! Приходит, значит, чукча в ростовский универмаг…
А во-вторых, у Тёмы была гитара. Старая, с треснувшей декой, спасённая из какого-то сгоревшего дуканчика под Гиришки. Артём перетянул на ней струны — поставил вместо порванных стальных купленные на местном базаре китайские нейлонки, подклеил, настроил по слуху и…
Вечерами у модуля, когда спадала дневная 45-градусная жара, вокруг Воронова собиралась половина роты. Петь громко он не мог — голоса не хватало, но он пел тихо, с той самой мягкой, душевной хрипотцой, идеально подбирая аккорды. Он играл им «Машину времени», «Зоопарк», песню про «Фантом», перелагал на гитару джазовые стандарты и переложенные на русский лад афганские армейские песни.
К началу 1988 года гвардии сержант Артём Воронов уже был заместителем командира взвода. Старший сержант. Уважаемый в бригаде обстрелянный «дед». На его счету было полтора десятка боевых выходов, на выгоревшей от солнца панаме — тёмный след от козырька, на груди — медаль «За отвагу» и орден Красной Звезды за то, что летом 87-го под Лшкаргахом вытащил из-под огня раненого пулемётчика.
Отец присылал ему в письмах ноты и свежие новости из училища, мать умоляла беречь себя, а бабушка Елизавета Павловна в каждом письме строго спрашивала: «Артём, ты не забываешь ставить пальцы? Береги руки, внучок».
Тёма смотрел на свои мозолистые, сбитые о железо автомата и камни пальцы с кривой ухмылкой. Какое там фортепиано… Но гитару из рук не выпускал.
В Афганистане у него появился настоящий, лучший друг — Лёха «Казань» Гарифуллин. Высокий, молчаливый татарин из-под Казани, тихий деревенский парень с золотыми руками и огромным добрым сердцем. Лёха служил механиком-водителем на Тёминой БМП с бортовым номером «214». Они были абсолютно разными: образованный ростовский мажор-музыкант и простой сельский механизатор. Но на войне именно такие противоположности срастаются намертво.
Лёха спасал Тёму, когда тот в первые месяцы подхватил гепатит — выхаживал его в медсанбате, таскал ему протёртые компоты. Тёма учил Лёху грамотно писать письма его девушке Гуле в Казань и травил для него персональные анекдоты перед сном.
— Ты, Тёма, после войны ко мне в Казань приезжай, — говорил Лёха, пыхтя папиросой над разобранным дизелем УТД-20. — У нас на Волге места — ух! Рыбалка, баня! Я тебя с мамой познакомлю. Она перемячи такие печёт — пальчики оближешь.
— Приеду, Лёшка. Обязательно приеду, — улыбался Воронов, подкручивая колки на гитаре. — А потом ты ко мне в Ростов. На Садовую. Я тебя в филармонию сгоняю, на хор к маме. Послушаешь, как сорок человек «Вдоль по Питерской» врезают!
Май 1988 года.
В воздухе висело особое, почти электрическое напряжение. Согласно Женевским соглашениям, Советский Союз начинал вывод войск. Первая колона 70-й бригады уже готовилась к маршу на север, через Кушку и Хайратон.
До дембеля гвардии старшему сержанту Артёму Воронову оставалось ровно семь дней. Нарукавный шеврон уже был перешит «по-декадентски» — подложен пластик, значки «Гвардия» и «Воин-спортсмен» отполированы пастой ГОИ до зеркального блеска, в вещмешке лежал подарок для отца — настоящая, редкая американская труба Bach Artisan, отбитая у душманского каравана (духи везли ее какому-то богатому бейскому сынку в Пешавар).
— Воронов, к комбату! — крикнул посыльный.
В штабной палатке пахло потом, сухими картами и остывшим чаем. Майор Чернов — сухой, прожженный Афганом офицер — выглядел хмурым.
— Зайдите, сержант. Разговор есть.
— По вашему приказанию гвардии старший сержант Воронов прибыл!
— Ладно, без строевой… Тёма, тут такое дело. Через три дня уходит наш основной батальон. Но разведка засекла движение в зелёнке у кишлака Мулло-Гулям. Из Пакистана идет крупный караван. Везли «Стингеры» и тяжёлые миномёты. Хотят накрыть наш аэродром перед самым выходом, чтобы сорвать погрузку.
Комбат посмотрел Тёме прямо в глаза.
— Я знаю, что у тебя дембель через неделю. Ты свою войну честно отвоевал. Могу оставить тебя в гарнизоне. На охране складов.
Тёма молчал секунды три. Перед глазами пролетели: Ростов, Пушкинская, бабушка, тихий рокот речного трамвайчика на Дону… А потом он вспомнил, что в эту группу досмотра заправляют взвод лейтенанта Семенова. И мехводом там идет Лёха Гарифуллин.
— Нет, товарищ майор, — тихо, но твердо сказал Воронов. — Моя БМП «214-я» идёт?
— Идёт.
— Тогда я со своими. Кто у них там за комвзвода будет? Необстрелянное пополнение? Нет. Я иду.
…Они вышли в ночь с 21 на 22 мая.
Пустыня Регистан ночью похожа на океан. Холодно так, что зуб на зуб не попадает. БМП-2 шла на малом ходу, глотая пыль. В десантном отсеке сидели семеро разведчиков. Лёха Гарифуллин уверенно вёл машину по каменистому руслу пересохшей речки.
К четырём утра ущелье Черных Скал казалось вымершим.
Засаду организовывали по всем правилам. Группа Воронова заняла господствующую высоту — гребёнку из песчаника. Ниже, в узком горле ущелья, осталась «214-я» БМП для огневого прикрытия.
Караван появился на рассвете. Шесть навьюченных мулов в сопровождении трех десятков вооруженных до зубов душманов из отряда «Черный аист» — конченых фанатиков-наёмников.
— Не спешить… — шептал Тёма, прижимаясь к сухой земле. На цевье его автомата была намотана синяя изолента — ротная привычка. — Пусть войдут в мешок…
Ба-бах!
Головной мул подорвался на управляемой мине, выложенной сапёрами. И тут же ущелье взорвалось.
— Огонь!! — зарычал лейтенант Семёнов.
Заговорил КПВТ, зачеканили автоматы. Духи, застигнутые врасплох, бросились к камням, огрызаясь плотным огнем. Первые десять минут бой шел по сценарию советских разведчиков. Караван был смят, а душманы несли тяжёлые потери.
Но Артём недаром служил два года. Он первым услышал этот звук.
Сзади, со стороны пакистанской границы, нарастал гул. Это не были мулы. Это были бортовые пикапы Toyota Hilux с установленными в кузовах крупнокалиберными пулемётами. К духам подошло подкрепление — еще порядка пятидесяти человек.
— Командир, нас обходят с фланга! — крикнул Тёма в рацию. — Их слишком много!
— Отходим к машине! — сквозь треск помех пробился голос Семёнова. — Воронов, прикрывай отход группы!
Тёма остался на гребне с двумя бойцами-первогодками. Он вел одиночный, точный огонь, не давая духам подняться. Пальцы работали чётко, холодно, без суеты. Ритм… Он снова ловил этот проклятый ритм: три выстрела — пауза — смена позиции. Как в упражнении на стаккато.
Первогодки благополучно скатились по осыпи вниз, к стоящей у входа в ущелье БМП. Тёма начал отходить последним.
И тут он увидел это.
У подножия скалы, прямо на открытом пятачке, заглохла БМП «214». Из открытого люка мехвода высунулся Лёха Гарифуллин. В машине сорвало гусеницу от попадания из РПГ, башню заклинило. А со стороны зеленки к беспомощной «броне» уже перебежками подбирались пятеро душманов с гранатомётом. Они хотели расстрелять БМП в упор.
Лёха пытался выбраться из люка, но его зацепило осколком — левая нога висела плетью. Он беспомощно барахтался на броне, пытаясь дотянуться до своего автомата.
— Лёха!! — зарычал Тёма.
В этот момент в голове у Воронова не было ничего: ни ростовской филармонии, ни джаза, ни страха перед смертью, ни семи дней до дембеля. Был только Лёха. Его друг, который Выхаживал его в медсанбате и собирался везти его в Казань печь перемячи.
Тёма не побежал вниз по тропе. Он просто прыгнул с трёхметрового карниза прямо на мелкую осыпь, сдирая в кровь колени и ладони.
Резкий разворот на ногах и Тёма выскочил на открытую простреливаемую площадку.
— Эй, суки!! Сюда смотреть!! — заорал он во весь свой несильный, но сейчас сорвавшийся на ультразвук баритон.
Он полоснул длинной очередью из АКС по нападающим душманам. Двое срезанных пулями, рухнули в пыль. Остальные три шарахнулись за валун, перенося огонь на одинокого сержанта.
Тёма добежал до БМП за четыре секунды. Пули выбивали фонтанчики пыли прямо у его ног.
Он подскочил к машине, схватил Лёху за лямки бронежилета и с диким, нечеловеческим рывком выдернул восьмидесяти килограммового татарина из люка, сбрасывая его вниз, в мёртвую зону под защиту гусеницы.
— Живой, братуха?! — крикнул Тёма, падая рядом с ним на раскалённую гальку.
— Тёма… ты заче-ем… — прохрипел Лёха, глотая кровавую слюну. — У тебя же дембель…
— Заткнись, Гарифуллин! В Казань поедем, ты мне обещал!
Тёма перевалился через тело Лёхи, закрывая его своим телом, и поднял автомат, чтобы встретить выскочивших из-за камня духов.
Та-та-та-та!
Он успел завалить еще одного.
А потом мир распался на тысячи мелких, невероятно ярких хрустальных брызг.
Снайпер «Черных аистов», сидевший на верхней круче, сделал один-единственный выстрел. Тяжёлая пуля 7,62х54 от винтовки СВД вошла Артёму Воронову прямо в грудь, чуть выше пластины бронежилета, пробив легкое и аорту.
Тёма не почувствовал боли. Вдруг стало очень тихо. Вся какофония боя — взрывы, маты, треск пулемётов — неожиданно мгновенно утихла.
Он упал спиной в афганскую пыль. Над ним было ослепительно синее, бесконечное небо. Такое же синее, как над Доном в тёплом мае.
Где-то очень близко, словно в соседней комнате на Пушкинской, зазвучало фортепиано. Старенький Rönisch. Дед осторожно нажимал клавиши, играя мягкую, бесконечно светлую прелюдию До-мажор Баха. А мамин хор — сорок чистых, ангельских голосов — выводил невероятную по красоте, летящую в высь мелодию.
Тёма попытался вдохнуть, но изо рта вытолкнулся лишь толчок тёплой крови.
Он посмотрел на свои руки. Пальцы… Длинные, «паучьи» пальцы пианиста и трубача, иссечённые шрамами и въевшейся пороховой гарью. Пальцы едва заметно дёрнулись, словно перебирали невидимые клавиши или нажимали на вентили трубы.
«Слышишь, баб… — тихо-тихо пронеслось в его угасающем сознании. — Я не испортил руки. Я сыграл… до конца».
Лёха Гарифуллин, плача и захлёбываясь матом, пытался зажать рукой дыру в груди друга, но кровь толчками уходила в сухую, жадную афганскую землю.
Через три минуты подоспевшая рота подобрала погибшего сержанта Воронова и раненого мехвода. Караван был уничтожен полностью.
Июнь 1988 года. Ростов-на-Дону.
На Пушкинской улице цвела акация. Ее сладкий, дурманящий аромат затапливал открытые окна старого дома Вороновых.
В гостиной стоял цинковый гроб, вшитый в простой деревянный ящик. На крышке лежала гвардейская фуражка, орден Красной Звезды на красной подушечке и новенькая, так и не сыгравшая ни одной ноты американская труба Bach Artisan.
Ирина Генриховна не плакала. Она сидела у гроба каменной изваянием, постаревшая за эти дни на двадцать лет. Отец, Константин Сергеевич, молча стоял у окна, сутулясь и глядя в одну точку на улице.
У дверей стоял приехавший из госпиталя на костылях Лёха Гарифуллин. На нем была парадная форма с медалью «За отвагу». Он не вытирал слез, стекавших по его загорелым щекам.
Бабушка Елизавета Павловна медленно подошла к родному фортепиано. Ее сухие, дрожащие пальцы легли на костяные клавиши.
И над строгим ростовским двором, над тихой Пушкинской улицей, над зелёными кронами акаций поплыла музыка. Не траурный марш. Нет.
Она играла ту самую джазовую импровизацию на тему Баха, которую Тёма так любил подбирать в юности. Музыка летела в открытое окно — чистая, светлая, побеждающая смерть.
А на далёком острове Чеджу, где в это время стоял май 2000 года, маленькая девочка Чон Со Ын с хрипловатым голосом сжимала в руках старую гитару и смотрела на синее море, даже не подозревая, что где-то на другом конце мира, музыка точно так же спасала человеческие души от темноты и страха.