Май 2000 года. Южная Корея, остров Чеджу, прибрежный район Коннип-дон.
Сквозь приоткрытое деревянное окно классовой комнаты на втором этаже Девичьей средней школы Чеджу доносился тяжёлый, сырой и въедливый запах: смесь высушенной на солнце морской соли, гниющих на базальтовых камнях водорослей и ядовитых дизельных выхлопов из портовой зоны. В мае на острове обычно буйно зацветает дикий мандарин, затапливая крутые улочки сладким, пьянящим ароматом, но в этом году воздух казался пропитанным только гарью от жжёного каменного угля, морской сыростью и тяжёлым, удушливым страхом, висевшим буквально над каждым черепичным навесом.
Чон Со Ын сидела за третьей партой у окна, уткнувшись подбородком в скрещенные руки на шершавой, испещренной иероглифами и надписями поверхности деревянного стола. На ней была новенькая, но явно купленная с чужого плеча тёмно-синяя школьная форма с белым матросским воротничком — кёбок. Мачеха выудила её на распродаже конфискованного имущества закрывшегося ателье у старого рынка, поэтому пиджак мешком висел на узких, хрупких плечах четырнадцатилетней девочки, а рукава пришлось подвернуть, закрепив с изнанки погнутыми английскими булавками.
Учитель математики — сухощавый, сутулый мужчина в потёртом костюме-тройке фасона восьмидесятых годов — что-то глухо и монотонно чеканил у доски, со стуком вычерчивая длинные уравнения белым мелом. Каждое его резкое движение отзывалось гулким эхом в полупустом классе, но Со Ын его совершенно не слышала. Перед её глазами все еще стоял вчерашний вечер. И тёмный, опухший синяк, расползавшийся под плотной тканью её школьного пиджака прямо на левом плече, жгло тупой, пульсирующей болью от малейшего вздоха.
Всего два с половиной года назад их семейный дом в Коннип-доне считался крепким, зажиточным и уважаемым. Отец был не просто чертежником — он служил старшим мастером-конструктором на верфи Халлим, лично руководил сборкой мощных деревянных и стальных сейнеров для глубоководного промысла в жестоких, штормовых водах Восточно-Китайского моря. В его домашнем кабинете всегда пахло свежей сосновой стружкой, канифолью, чертёжной тушью и дорогой табачной смесью для трубки. Мачеха держала собственную галантерейную лавку у центрального городского рынка: ровные ряды цветных шёлковых ниток, импортные атласные ленты из Японии, заколки с искусственным перламутром и заграничная косметика, которую наперебой раскупали жёны капитанов рыболовецких шхун.
А потом наступил «Чёрный ноябрь» 97-го года. Азиатский финансовый кризис, который все в Корее со страхом и проклятиями называли «Кризисом МВФ».
Сначала встали заказы. Рыболовецкие кооперативы и мелкие судоходные компании разорились за пару недель, когда сеульские и пусанские банки прекратили выдачу кредитов и заблокировали счета. Верфь Халлим запечатали толстыми жёлтыми лентами с печатями судебных приставов, а отца выставили за ворота без единой воны выходного пособия, дав ровно полчаса на то, чтобы собрать с чертёжных столов свои линейки и рейсшины. Мачеха сопротивлялась дольше — она пыталась торговать в убыток, брала деньги под бешеные проценты у местных уличных ростовщиков, но в начале весны кредиторы просто приехали на грузовике и вывезли из её лавки всё до последнего рулона ниток и упаковочной бумаги.
С того дня жизнь в их некогда тихом доме превратилась в настоящий, ежедневный ад.
Но самым страшным был даже не вчерашний удар вешалкой. Самым страшным стало то, что Со Ын случайно услышала три дня назад, поздно ночью, когда она легла спать на тонком футоне в своей крошечной комнате.
Родители и её сводный брат Мин Су думали, что девочка давно спит. Они сидели в главной комнате за низким столиком, на котором стояла полупустая зелёная бутылка дешёвого соджу и тарелка с солёной редькой. Со Ын проснулась от глухих, давящих голосов и замерла, боясь даже вздохнуть.
— Пять миллионов вон на первый семестр для Мин Су — это только начало, — тихо, но с железной, ледяной настойчивостью говорила мачеха, звеня стеклянной стопкой. — Потом потребуются деньги на жилье в Сеуле или в центре Чеджу, на учебники, на взносы в студенческий фонд. Если Мин Су оступится сейчас, если он не поступит из-за отсутствия денег — мы все здесь сгниём на этом чёртовом острове. Он мужчина, единственный полноценный наследник, который сможет зарабатывать большие деньги и содержать нас в старости.
— А где я возьму эти деньги? — хрипло, со злобой отозвался отец. Его голос был сиплым от ежедневного алкоголя. — Ты видела мой рабочий стол? На верфи даже гвозди вывезли! Меня никуда не берут! Мастером на стройку — и то отказывают, говорят, возраст и диплома инженера нет!
— А твоя девчонка? — неожиданно подал голос Мин Су. Голос девятнадцатилетнего парня звучал холодно, прагматично и полностью бездушно. — Зачем она вообще числится в этой семье? Ей четырнадцать. На неё идут деньги: одежда, еда, школьные сборы, учебники. Доучится в средней школе — и что дальше? Ей нужно оформлять документы, покупать новую форму для старших классов, платить за вступительные экзамены. Зачем тратить хотя бы вону на бабу?
— Я уже сказала, — подала голос мачеха, подсаживаясь ближе к мужу. — В старшую школу она не пойдет. Это решено. Но просто отправить её на швейную фабрику или в бакалейный цех — этого мало. Там дают копейки, она их половину сама проест. Я говорила позавчера с господином Паком… Ну, тем самым, у которого старый склад на причале и три рыболовецких судна под залогом.
Отец молчал, лишь слышно было, как он жадно проглотил рюмку соджу.
— Паку уже под пятьдесят, у него умерла жена в прошлом году, — продолжала мачеха шёпотом, от которого у Со Ын за дверью похолодели кончики пальцев на ногах. — Ему нужна девка в дом. Хозяйство вести, за старой матерью убирать, да и для постели. Он сказал… если мы отдадим Со Ын ему в дом сразу, как только она доучит свои три обязательных класса в средней школе и получит бумажку от государства, он простит нам наш долг по галантерее. Все три миллиона вон с процентами! И еще миллион сверху накинет наличными — как раз Мин Су на первый взнос в университет!
— Ей же будет всего шестнадцать корейских лет… — глухо пробормотал отец, но в его голосе не было ни капли протеста, только трусливое сомнение. — По закон без согласия…
— Какой закон, ты о чем?! — зло перебила его мачеха. — Кризис на дворе! Люди детей в детдома сдают, потому что кормить нечем! Мы что, оформлять брачный союз через загс будем? Нет! Просто отдадим её в его дом как воспитанницу или неофициальную жену. Пак её кормить будет, одевать. Нам одной обузой меньше, а долг списан! А если она станет упрямиться — просто выставим ее за дверь без единой воны и закроем за ней замок. Пусть идет на все четыре стороны или топится в море или к бабке с дедом пойдёт. Главное — избавиться от неё с пользой для семьи и для учебы Мин Су.
— Да, отец, — поддержал материнскую идею Мин Су. — Зачем питать иллюзии? Она нам даже не родная по матери. От неё одни убытки. Если Пак забирает её и закрывает долг — надо отдавать не задумываясь. Сразу после получения аттестата за девятый класс — за шкирку и к нему на причал.
Отец молчал долго. Было слышно, как он со стуком поставил пустую стопку на деревянный стол.
— Доучится до февраля 2001 года… — наконец пробурчал он. — А там сделаем, как говоришь. Если Пак не передумает — отдадим.
Этот разговор запечатлелся в памяти Со Ын выжженным клеймом. Она лежала в темноте кладовки, зажав рот обеими руками, чтобы не закричать от ужаса. Её судьбу уже продали за три миллиона вон долга и один миллион наличными на учёбу чужого для неё парня.
А вчера за обеденным столом всё повторилось, но уже в открытую. Когда подавали только жидкий, прозрачный суп из вываренных сушёных анчоусов и старую редьку, отец, от которого несло дешёвым соджу, молча сидел и уставился в одну точку. Мачеха жадно подкладывала лучшие куски рыбы Мин Су.
— Нам нужно пять миллионов вон только на первый семестр и вступительный взнос для Мин Су, — чеканила мачеха, откладывая палочки и не глядя в сторону Со Ын. — Если он получит диплом инженера, он вытащит всю семью из этого болота. Он мужчина, на нём держится наш род. А Со Ын… ей четырнадцать. Доучится в средней школе до трёх классов — за это государство пока платит, слава богу. А дальше всё. Какая еще старшая школа? Какое высшее образование? Зачем девочке из нищей семьи тратить деньги на книги и форму? Пойдёт или на швейную фабрику, или… найдем мы ей применение, где получше заботиться будут.
Со Ын тогда не сдержалась. Вспомнив ночной разговор, она тихо, едким, дрожащим шёпотом проронила:
— Но Мин Су-опа даже не родной сын отцу… Почему из-за его учёбы меня должны продавать или выгонять из дома?
Эти слова стали искрой в бочке с порохом.
Отец, молчавший весь вечер, вскинулся мгновенно. Его лицо, побагровевшее от дешёвого алкоголя и скопившейся за месяцы унижений желчи, исказилось. Он не стал спорить. Он просто схватил тяжёлую деревянную вешалку, висевшую у входа, и наотмашь ударил Со Ын по плечу. А когда она упала на деревянный пол, взвизгнув от боли, нанёс еще несколько свирепых ударов по спине и бёдрам.
Мачеха даже не попыталась его остановить — она лишь отвернулась, аккуратно поправляя пиалу Мин Су, а сам Мин Су с холодным, брезгливым равнодушием доел свою порцию редьки и вышел в соседнюю комнату.
— Заткни свою пасть! — орал отец, тяжело дыша и замахиваясь снова. — Ты в этом доме никто! Лишний рот! Твоя мать сдохла, а я тебя кормил и воспитывал! Ты будешь делать то, что скажут, или я вышвырну тебя на улицу к портовым шлюхам прямо сейчас!
Отец и раньше не отличался лаской — после смерти родной матери Со Ын он женился снова слишком быстро, и пасынок Мин Су всегда был для него важнее «девчонки». Но с наступлением кризиса, когда мужское эго мастера-чертёжника было растоптано окончательно, суровое пренебрежение превратилось в повседневную, слепую жестокость. Теперь тяжёлая рука отца гуляла по телу Со Ын по любому поводу: за не вымытую пиалу, за слишком долгий взгляд, за тихо сказанное слово.
Учитель у доски с треском стукнул указкой по полированной деревянной кафедре:
— Чон Со Ын! Ты опять витаешь в облаках? Прочти уравнение номер четыре!
Со Ын вздрогнула, резкое движение отозвалось тупой болью в ушибленном ребре. Она поднялась с места, сжав пальцами край юбки, и низко поклонилась, тихо пробормотав:
— Извините, учитель. Я… я потеряла строку.
По классу прошлась волна смешков. Девочки за соседней партой — дочери зажиточных владельцев местных продуктовых лавок, которых еще не до конца разорил кризис, — переглянулись и смерили её стоптанные, поношенные туфли брезгливым взглядом. В 2000 году бедность и семейный позор шли рядом: вся округа знала, чей отец заложил дом, глушит соджу с утра до ночи и вымещает злость на дочери.
Единственным светлым островком в этой враждебной школьной реальности для Со Ын оставался маленький кружок гитаристов — скромный факультатив, ютившийся в полуподвальном помещении под актовым залом. Школа не выделяла на него денег, из инструментов там стояли лишь три рассохшиеся фанерные гитары отечественной фабрики «Самик» да порванный чехол с медиаторами. Возглавлял кружок старенький учитель музыки, который закрывал глаза на то, что девочки после уроков задерживаются там до самого вечера.
Именно там Со Ын обрела трёх единственных подруг, ставших для неё настоящей опорой.
Высокая, угловатая Пак Джи Су была дочерью местного фельдшера. У неё всегда были слегка растрёпанные короткие волосы, громкий смех и абсолютно бескомпромиссный характер. Джи Су пришла в кружок, потому что мечтала выучить гитарные аккорды рок-групп вроде YB или Ким Кён Хо, и на стёртых подушечках её пальцев никогда не сходили мозоли. Она мгновенно замечала малейшую фальшь — и в игре, и в людях.
Вторая — Ли Хэ Джин — была тихоней с пухлыми щеками и вечно заляпанными пальцами от рисовальной туши. Её отец держал небольшую книжную лавку у пристани, поэтому Хэ Джин приносила в кружок потёртые тетради, куда аккуратно переписывала табулатуры и тексты популярных песен прямо с редких музыкальных журналов. Она играла перебором мягко, певуче и боязливо.
Третьей была Хан Су Джин, бойкая дочь торговки с рыбного рынка. У Су Джин всегда находились в карманах то сушеные кальмары, то мятные конфеты, а еще — редкие сокровища с заходивших в порт иностранных судов. Именно от подруг Со Ын досталось главное сокровище ее тайной жизни: несколько поцарапанных кассет с альбомами Cypress Hill и Onyx, привезённых старшим братом Су Джин. Этот тяжёлый, агрессивный американский хип-хоп с его режущими сэмплами и сырой уличной энергией завораживал Со Ын до дрожи. Она затирала плёнки на старом плеере до дыр, тайком подпевая безумному качу и ритмичным выкрикам, оттачивая слитную и хлёсткую подачу.
Когда после окончания четвёртого урока учителя разошлись, подруги сразу заметили, что Со Ын едва двигает левой рукой, не в силах даже расстегнуть молнию на тканевом чехле для гитары.
— Эй, Со Ын-а, ты чего сегодня совсем как тень? — Джи Су бесцеремонно подошла ближе, опёрлась о деревянный стеллаж с нотами и внимательно вгляделась в лицо подруги. — Опять у доски зависла. Ты хоть видела, как на тебя эти девчонки из первого ряда косились? Давай быстро доставай гитару, мы сегодня договаривались доучить «Собирателей роз».
Со Ын попыталась улыбнуться и потянулась к инструменту, но при подъёме руки ткань пиджака натянулась на гематоме, и из её горла вырвался тихий, прерывистый стон. Она резко присела на деревянную скамью, сжав зубы и закрыв глаза.
— Так, стоп, — голос Джи Су мгновенно потерял всю свою задорность. Она в три шага оказалась рядом и опустилась на корточки. — Ну-ка встань.
— Джи Су, не надо… — прошептала Со Ын, но было поздно.
Хэ Джин и Су Джин уже подошли сзади. Хэ Джин аккуратно, но решительно отстегнула английскую булавку на рукаве пиджака Со Ын и чуть сдвинула воротник блузки в сторону. Девочки одновременно ахнули.
— Матерь… — пробормотала Су Джин, и её лицо пошло красными пятнами от гнева. — Это чем он тебя так? Это же не просто кулак… Этот ужас фиолетовый!
— Отец… — тихо, со слезами в голосе призналась Со Ын, понимая, что скрывать больше нет сил. — Вчера… вешалкой. За то, что я спросила про Мин Су.
— Мерзавец! — рябью прошел голос Джи Су, она со всей силы стукнула кулаком по фанерному корпусу лежащей на столе гитары. — Пьяное чудовище! Да я своему отцу скажу, он фельдшер, он зафиксирует! Да в полицию надо на него натравить!
— Нельзя в полицию, Джи Су-я, — остановила её Хэ Джин, тихо усаживаясь с другой стороны от Со Ын и мягко обнимая её за талию. — Ты же знаешь, как у нас на острове. Полиция скажет: «Семейное дело, отец воспитывает». А ему только повод будет еще сильнее её отлупить.
Со Ын, всхлипывая, вытерла нос рукавом и, глядя в глаза трёх подруг, выложила им самую страшную часть:
— Девочки… Это еще не всё. Я… я слышала, что они с мачехой планируют. Они не просто хотят забрать у меня всё. Они решили отдать меня сразу после девятого класса… старому Паку. Ну, у которого склад на пристани.
В полуподвале наступила мёртвая тишина. Слышно было только, как в углу капает вода из старой водопроводной трубы.
— Паку?! — переспросила Су Джин, округлив глаза от дикого изумления и отвращения. — Старому лысому Паку с третьей пристани, у которого ноги рыбой проросли?! Ему же скоро полтинник! Он же ровесник твоему деду, почти!
— Они хотят списать долг мачехи за лавку… — прошептала Со Ын. — Три миллиона вон. И еще миллион наличными на учёбу Мин Су в Сеуле. Если я буду сопротивляться — меня просто выгонят из дома без документов и вещей. Скажут, что я сама ушла, и закроют двери.
— Настоящая торговля людьми… — прошептала Хэ Джин, и её аккуратные губы задрожали. — В нашем же районе, в 2000 году…
— Нет. Этого не будет, — твердо чеканила Джи Су. Она залезла в свой портфель, достала небольшую баночку с мазью от ушибов, которую носила для тренировок, и густой желтоватый бальзам аккуратно нанесла на пальцы. — Ну-ка сиди ровно, Со Ын. Сейчас намажем. Жечь будет, но отёк спадет быстро.
Джи Су осторожно, с нежностью, совсем не вяжущейся с её суровым видом, принялась втирать мазь в повреждённое плечо подруги.
— Слушай меня сюда, Чон Со Ын, — заговорила Су Джин, доставая из кармана аккуратно завёрнутую в газету сушёную песчанку и суя её в руку Со Ын. — Мы тебя этим тварям не отдадим. Слышишь? Мы в кружке не просто так струны дёргаем. У нас год до конца средней школы. До февраля 2001 года.
— У меня дома есть старые тетради с нотами, которые отец хотел выбросить, — быстро подхватила Хэ Джин. — Я принесу их сюда. Со Ын, у тебя самый лучший слух из нас четырёх! Ты аккорды подбираешь за пять минут, пока мы с Джи Су три часа лады путаем. Дедушка твой — легенда! Учись у него всему, чему можешь. А мы будем помогать тебе здесь.
— В каком смысле? — всхлипнула Со Ын, глядя на подруг.
— В прямом! — ответила Джи Су, закончив втирать мазь и осторожно поправляя блузку Со Ын. — Каждый обеденный перерыв, каждый факультатив мы будем заниматься тут. Мы отдадим тебе свои дежурства по школе, чтобы у тебя было время бегать к дедушке. Если надо будет сбежать из дома на день-два — переспишь у меня или у Су Джин, наши родители не обеднеют от тарелки риса. Мы соберём тебе деньги на паром, поняла? Мы с девчонками с рыбы и с книжной лавки будем откладывать по пятьсот вон в неделю. К концу третьего класса у тебя будет сумма на билет до Сеула и на первый месяц жизни в общежитии!
— Вы… вы правда это сделаете? — у Со Ын снова перехватило дыхание, но на этот раз не от боли, а от подступившего к горлу тёплого, спасительного чувства.
— А зачем еще нужны подруги по гитарному клубу? — усмехнулась Су Джин, взъерошив волосы Со Ын. — Чтобы играть в четыре гитары и вытаскивать друг друга из дерьма! Ты станешь певицей, Со Ын-а. Настоящей. Твой голос должен звучать по радио и телевизору в Сеуле и Токио, а не на складе у этого старого Пака!
— Давайте сыграем, — тихо предложила Хэ Джин, подавая Со Ын самую целую гитару. — Сыграем ту песню, которую ты вчера показывала. Только тихо, чтобы завхоз не пришёл.
Со Ын взяла гитару. Осторожно прижала струны на первом ладу. Подруги уселись кругом прямо на деревянный пол полуподвала, взяв в руки свои инструменты. И когда Со Ын запела первый куплет — тихо, осторожно, но с каждым словом обретая уверенность, — три других гитары подхватили её аккорды, создавая плотную, надёжную, как броня, музыкальную волну. В этот момент Со Ын поняла: она больше не одна против отцовского гнева и подлости мачехи.
Когда прозвенел последний бамбуковый школьный звонок, сигнализирующий об окончании всех занятий, Со Ын выбежала на раскалённую, пахнущую пылью улицу уже не той забитой и перепуганной девочкой, что утром.
Она бежала, не разбирая дороги, прочь от здания школы, мимо узких переулков, где у обшарпанных стен сидели безработные мужчины в грязных комбинезонах, мимо закрытых лавок с заколоченными витринами. Единственным местом на всём огромном острове Чеджу, где она могла дышать и не ждала удара в спину, был маленький черепичный домик на самой окраине посёлка, у ветреного обрыва над морем. Там жили бабушка с дедушкой по линии её умершей матери.
У них была невероятная судьба. Во время американской оккупации они активно общались с солдатами и офицерами штаба, благодаря чему не только сами досконально выучили английский язык, но и с детства обучили ему внучку. Позже дед с бабушкой жили в Японии и Китае, освоив базовый разговорный японский и китайский — эти языковые основы они тоже передали Со Ын. Но главной страстью деда был рок: он являлся фанатом Боба Дилана, и Со Ын с малолетства знала наизусть все его хиты. А от природы ей достался удивительный, глубокий голос с бархатистой хрипотцой, придающий каждой песне особое очарование.
Со Ын взбежала по гравийной дорожке, петлявшей между полуразрушенными каменными оградами из чёрного порфира и базальта.
Дребезжащая дверь деревянной веранды была приоткрыта. Изнутри доносился сухой, глубокий и слегка глуховатый стук: тхэк… тук-тхэн…
Дедушка сидел на циновке, подогнув под себя сухие, тонкие ноги в домотканых штанах. В правой руке он держал небольшую бамбуковую палочку — сваль, — которой размеренно, с хирургической точностью ударял по шести толстым шёлковым струнам длинного тёмного комунго. Рядом на войлочном коврике лежала поцарапанная шестиструнная акустическая гитара с нейлоновыми струнами — классическая японская «шестиструнка», которую он привез в трюме контрабандного судна еще в юности.
— Пришла, моя синичка? — не поднимая головы, тихо сказал дед. Его пальцы, узловатые, покрытые пигментными пятнами, но удивительно цепкие, привычно прижали струну на высоком деревянном ладу комунго.
Со Ын сбросила школьные туфли у порога, шагнула на веранду и опустилась прямо на циновку рядом с ним.
— Бабушка дома? — прошептала она, пытаясь сдержать подступающие судорожные всхлипы.
— В море ушла с ныряльщицами хэнё, — отозвался дед, на секунду остановив бамбуковый сваль. — Скоро придет, ракушек или ежей принесет. Что стряслось, Со Ын? Опять мачеха ядом брызгала?
Со Ын уткнулась лицом в дедушкино потёртое колено. Запах старого дерева, канифольной пыли, высушенных морских водорослей и дешёвого табака «Сынри» действовал на неё лучше любого бальзама. Но когда она попыталась поудобнее повернуть голову, то случайно задела ушибленным плечом край циновки и тихо ойкнула.
Дед замер. Его старые, помутневшие от катаракты глаза сузились. Он молча протянул сухую руку и расстегнул верхние пуговицы школьного пиджака и белой блузки, оттянув ткань в сторону.
На белоснежной коже плеча и ключицы наливался синевато-чёрный кровоподтёк.
В этот момент скрипнула калитка. На веранду поднялась бабушка. В её руках была тяжёлая бамбуковая корзина с морскими ежами и моллюсками, а на морщинистых щеках еще блестели солёные брызги штормовой воды. Она бросила корзину прямо у входа, мгновенно оценила обстановку, подбежала к внучке и опустилась перед ней на колени.
— Господи Иисусе… Святые предки… — запричитала бабушка, осторожно касаясь пальцами края синяка. — Это кто? Это этот пьяный скот снова?!
— Отец… — выдохнула Со Ын, и слёзы хлынули из ее глаз. — Вчера… Вчера вечером. Они с мачехой решили, что после средней школы меня отдадут на швейную фабрику или в столовую к дяде Ги Чхолю. Помощницей, посуду мыть. Чтобы все деньги отдавать на университет для Мин Су. Я сказала, что это нечестно… А он… он схватил вешалку. Он орал, что я лишний рот, что я никто в этом доме…
Со Ын запнулась, переводя дыхание, а затем, снизив голос до испуганного шёпота, рассказала им главное:
— Бабушка, дедушка… Они не просто хотят забрать мои деньги. Я слышала… слышала ночью, как они с Мин Су и мачехой это обсуждали! Серьезно обсуждали! Они хотят списать долг мачехи за лавку… хотят отдать меня господину Паку со склада! Старику Паку, которому пятьдесят лет! Отдать меня в его дом сразу после средней школы, чтобы он забрал меня к себе как служанку или жену! А если я буду против — они хотят просто выгнать меня на улицу без документов и вещей, вышвырнуть за дверь, чтобы я сама где-нибудь сдохла или утонула!
Бабушка зажала рот сухой, огрубевшей от холодной морской воды ладонью. Её глаза расширились от дикого ужаса. Дед молчал, но бамбуковая палочка в его руке сжалась с такой силой, что сухожилия на тыльной стороне ладони натянулись, как стальные тросы.
— Продать… Собственную дочь продать старому кобелю за долги… Прямо времена оккупации вернулись… — прохрипела бабушка, и её голос задрожал от свирепой, всепоглощающей ненависти.
— Бабушка, дедушка… — Со Ын подхватила деда за руку, заглядывая ему в глаза. — Они не просто продадут меня потом. Я… я доучиться в этой средней школе до обязательного диплома не смогу! Если он будет так бить меня каждый день… за каждую мелкую ошибку, за каждую чашку… я просто не выдержу ещё год! Он убить меня может или искалечить так, что я из дома выйти не смогу! Он пьёт каждый день! Каждое утро начинаются крики, каждый вечер — удары! Я боюсь возвращаться в тот дом!
Бабушка привлекла девочку к себе, прижав её голову к своей мокрой от соли груди, и начала ритмично раскачиваться из стороны в сторону, тихо посылая проклятия на местном диалекте Чеджу в адрес зятя и его новой жены.
— Не бывать этому… Не бывать, — хрипло прошептал дед. Он отложил бамбуковый сваль, протянул руку и взялся за кобылку комунго, с такой силой дёрнув шёлковую струну, что инструмент отозвался низким, стонущим рокотом. — Этот мерзавец совсем потерял человеческий облик из-за своего пойла и потерянной работы. Забыл, чья кровь в тебе течет.
Дед поднялся на ноги, подошёл к углу комнаты и взял с циновки старую шестиструнку. Он опустился напротив Со Ын и положил гитару ей на колени.
— Бери, — твёрдо сказал он. — Возьми инструмент.
— Дедушка, мне больно плечом двигать… — прошептала девочка.
— Бери, я сказал! — в голосе деда впервые за много лет прорезались тона прежнего руководителя ансамбля. — Боль пройдет, а страх останется, если ты сейчас закроешься! Наиграй мне перебор. Тот самый, из нашей старой песни. Покажи мне, что твои руки еще помнят.
Со Ын смахнула слезы, преодолевая боль в плече и дрожь в пальцах. Её тонкие, длинные пальцы легли на гриф. Она прижала аккорд. Дзинь… Нейлон отозвался дрожащим, но чистым звуком. Она сыграла один перебор, второй, выравнивая ритм.
Затем дед аккуратно забрал у неё гитару, вложил в её правую руку бамбуковый сваль и подвинул к ней тяжелую доску комунго.
Со Ын глубоко вдохнула. Натяжение струн комунго было огромным. Преодолевая боль, она занесла бамбуковую палочку и с силой ударила по шестой, самой толстой струне.
Тхэн-н-н…
Глубокий, рокочущий звук вырвался из резонирующего корпуса комунго, заполнив всю веранду. Со Ын ударила еще раз, затем перескочила на соседний лад, заставляя шестиструнную цитру издавать резкие, чеканные, ритмичные звуки. В этом инструменте была древняя, мужская, непреклонная сила островных скал.
Бабушка прислушалась к этому глубокому гулу и неожиданно для самой себя запела. Её низкий, треснувший от возраста голос затянул древнюю песню ныряльщиц Чеджу.
Со Ын закрыла глаза. Забыв о синяке, забыв о страхе перед отцовской вешалкой и перед стариком Паком, она подхватила бабушкин голос. Её собственный голос — еще по-детски звонкий, но уже обретающий невероятный объём, богатую грудную хрипотцу и глубину — слился с песней.
Когда затихало эхо последнего удара сваля по шёлковой струне, в домике наступила звенящая тишина.
Дед посмотрел на внучку с суровой гордостью.
— Слушай меня внимательно, Чон Со Ын, — произнёс он, и его голос звучал как приговор. — Твой отец стал зверем, потому что верил, что железо, чертежи и деньги — это единственное, что делает человека хозяином. Но его железо сгнило, а деньги сгорели в этом кризисе МВФ. А твой голос, твои руки и твоё чувство ритма — это то, что не сможет отнять у тебя ни твой отец, ни его новая баба, ни старик Пак, ни их МВФ.
— Дедушка… но как мне выжить этот год? — тихо спросила Со Ын. — Как мне доучиться до этого диплома о средней школе, если он бьёт меня каждый день?
— Ты будешь ходить к нам каждый день сразу после уроков, — ответила бабушка, крепко сжав её узкую ладонь. — Будешь есть у нас. Мы найдем мазь от синяков. Если он сорвётся снова — дед сам пойдет в тот дом с дрекольем и устроит ему такой позор перед всей махалей, что он из дома вылезти не сможет.
Дед кивнул и указал пальцем на комунго:
— И в школе ты не одна. Твои девчонки из гитарного кружка — Джи Су, Хэ Джин и Су Джин — стоят за тебя горой. Я видел, как они смотрят на тебя, когда вы играете. У тебя есть настоящие друзья, Со Ын. Это редкий дар. У тебя есть время до февраля 2001 года. Несколько месяцев средней школы.
Он наклонился ближе к внучке и чеканил каждое слово:
— За это время ты заберёшь у нас всё, что мы умеем. В школе с подругами вы доведёте технику игры на гитаре до совершенства, а со мной ты выучишь каждую песню и каждую партию на комунго. Ты научишься держать дыхание так, чтобы никакой Сеул не смог тебя сломать. Мы с бабушкой и твоими подругами будем откладывать каждую вону. И когда ты получишь свой аттестат за девятый класс… ты не пойдешь ни к Паку, ни на их вонючую фабрику. Ты сбежишь на паром и поедешь в Сеул. И пусть они попробуют тебя остановить.
Со Ын посмотрела на свои пальцы — содранные, красные от струн, но твёрдые. Впервые за долгое время внутри у четырнадцатилетней девочки зажёгся не просто страх, а злой, холодный и упрямый огонь. Она вытерла слёзы. Она вытерпит эти синяки. Она вынесет оставшиеся месяцы в средней школе. Но променять свою жизнь на долги мачехи и учебу Мин Су она не позволит никому.
Сидя на краю деревянного настила веранды и слушая, как где-то внизу о чёрные базальтовые валуны с глухим рёвом разбиваются тяжёлые волны, Со Ын смотрела на горизонт. Там, за густой полосой морского тумана, лежал большой материк — далёкий, недосягаемый и манящий.
Она гладила пальцами шершавую деку гитары, и в голове крутилась одна-единственная, невероятно чёткая и обжигающая мысль.
У неё не было богатых родственников, которые защитили бы её от гнева отца и подлости мачехи. У неё не было денег, чтобы откупиться от старого Пака. У неё не было даже собственной комнаты, где можно было бы запереться на замок. Единственное, что у неё было, — это её голос с этой странной, хрипловатой грудной нотой, заученные до автоматизма аккорды, знание языков, вбитое дедом с бабушкой, да отточенная до блеска скоростная читка с кассет Cypress Hill и ONYX.
Музыка перестала быть просто увлечением. Она стала единственной дверью из этой ловушки.
Она знала, куда ей нужно бежать. Не сразу в огромный, хищный Сеул, где без связей и денег её просто раздавят, а в Пусан — город на материке, про который дедушка всегда рассказывал с особым трепетом. Пусан был сердцем традиционной и эстрадной музыки, культурной столицей, где ценили настоящий голос и где каждый год проводились крупные фестивали и прослушивания для молодых артистов. Там искали молодые таланты. Там у девочки с Чеджу, умеющей петь Дилана и читать американский рэп на трёх языках, был шанс.
«Стать артисткой, — повторила она про себя, как клятву. — Пробиться на сцену, уехать в Сеул и никогда, никогда больше не возвращаться на этот причал».
Это была единственная возможность быть счастливой. Не просто выжить, а жить по-настоящему: стоять под софитами, слышать, как её хиты подхватывают сотни людей, и дышать полной грудью, не боясь, что вечером её судьбу снова продадут за пару миллионов вон.
Со Ын сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Через месяц ей исполнится четырнадцать. У неё есть пол года до окончания школы, чтобы превратить свой инструмент и свой голос в безупречное оружие. И она сделает это.