Утро над районом Хондэ рассеивалось медленно. Сначала ночная лиловая прохлада уступила место блёклому молочному туману, а затем сквозь скромную щель между льняными шторами на чистый пол мансарды упал плотный, янтарно-золотой луч летнего солнца. За окном тихо шелестели листья раскидистого тополя, а с нижней улицы Оульмадан-ро доносился привычный, но пока ещё негромкий гул просыпающегося Сеула: металлический лязг поднимающихся жалюзи уличных лавочек, редкий треск моторов развозчиков прессы и размеренный стук шагов ранних прохожих.
Со Ын проснулась около восьми утра. В комнате пахло подсохшей древесиной, свежим воздухом и совсем слегка — старым печным дымом от соседних крыш. Она лежала на спине, уставившись в низкий потолок, и прислушивалась к собственному телу. Липкий, сковывающий страх перед огромным мегаполисом, который еще пару дней назад казался ей холодным чудовищем, окончательно испарился.
«С добрым утром, Со Ын! — в её сознании зазвучал тёплый, невероятно бодрый голос Артёма. В нём больше не было армейской жесткости — только искренняя поддержка и заряд энергии. — Ну что, настал новый день! Как самочувствие? Связки в порядке? Руки не гудят?»
Со Ын сладко потянулась, свесила ноги с края узкой кровати и улыбнулась.
— Доброе утро, Артём! Да, спалось отлично. Ничего не болит. Впервые за долгое время я проснулась и чувствую, что готова свернуть горы.
«Это замечательно, Со Ын, — отозвался Артём, и его присутствие в её голове отозвалось приятным, успокаивающим теплом. — Твой организм привыкает к нагрузкам. Давай сейчас быстро сделаем утренний туалет, спустимся на первый этаж и позавтракаем у бабушки Ким, пока там не собралась студенческая братия. А потом вернёмся наверх и проведём серьёзную репетицию. Нам нужно до обеда проиграть и зафиксировать весь вечерний репертуар».
Со Ын поднялась, взяла из фанерного шкафа полотенце и чистую голубую хлопковую футболку со свободными домашними штанами. Умывшись в узком умывальнике на этаже прохладной водой, она расчесала волосы, надела обруч и спустилась по скрипучей деревянной лестнице вниз.
В столовой стоял восхитительный домашний аромат. Бабушка Ким, маленькая сухонькая старушка в ситцевом фартуке, хлопотала у плиты. Заметив девушку, она тут же расплылась в доброй улыбке.
— Ой, Со Ын-а, проснулась! А я как раз супчик свежий сварила. Проходи, присаживайся, милая! Вон какая худенькая из своей провинции приехала. В Сеуле без сытного обеда быстро ноги протянешь!
— Спасибо огромное, бабушка Ким! — искренне поклонилась Со Ын, садясь за длинный дубовый стол.
Через две минуты перед ней стояла парящая миска с прозрачным супом пуккук на сушёной треске с яйцом и зелёным луком, чашка пышного белого риса и традиционные тарелочки с панчханами: хрустящий кимчи, маринованная острая редька, тушёные ростки сои и соевый творог в кунжутном соусе.
Со Ын с аппетитом принялась за еду. Горячий наваристый бульон мгновенно пролился по пищеводу, наполняя тело приятной энергией.
Закончив завтрак и искренне поблагодарив хозяйку, Со Ын вернулась к себе на третий этаж. Она плотно закрыла дверь на засов, прошла к углу и бережно достала из чехла дедушкину гитару. Лакированный корпус вспыхнул в солнечных лучах глубоким глянцем.
Она села на край кровати, положила инструмент на колени и провела подушечкой пальца по струнам. Гитара отозвалась густым, бархатным гулом.
— Ну что, Артём, с чего начнем? — спросила Со Ын.
«Сначала давай разберём нашу стратегию, — Артём перешел на тон опытного музыкального наставника. — Пойми главную вещь, Со Ын: уличная публика на Хондэ — это особая среда. Сюда приходят студенты, творческая молодежь, старшеклассники, музыканты. У нас с тобой нет комбика, нет микрофона, нет усилителей. Есть только твой голос и звук вот этой прекрасной дедушкиной гитары. Чтобы заставить прохожих остановиться и слушать, мы не можем играть абстрактную музыку. Мы должны бить по стопроцентным, проверенным чувствам и эмоциям».
— Сколько песен мы сыграем?
«Ровно семь, — отчеканил Артём. — И наша программа построена идеально с точки зрения драматургии. Смотри: пять песен — это легендарные, любимейшие корейские хиты, выпущенные до двухтысячного года. Их знает абсолютно каждый человек от пятнадцати до сорока лет. Шестая песня — американский шедевр на английском языке, потому что корейская молодежь сейчас просто бредит западной культурой. И седьмой, финальной песней, нашей главной интригой и визитной карточкой, станет песня Виктора Цоя "Пачка сигарет", переведенная на корейский язык».
Со Ын затаила дыхание, внимательно слушая.
— А что по корейские песни. Что именно мы споем? А как же авторская? Тоже что и вчера выбрали или ты передумал?
«Да. Вот что я придумал. Первой номером идет "Becoming Dust" (먼지가 되어) Ким Кван Сока, версия 1996 года. Это идеальный "крючок". В ней мощный, ритмичный акустический бой и потрясающий вокальный посыл. Её поет каждая компания у костра. Как только ты ударишь по струнам, люди сразу узнают мотив и остановятся. Вторая песня — "To Mother" (어머님께) группы g.o.d, хит 1999 года. Это глубокая, трогательная история с разговорным ритмом в куплетах и взрывным, искренним припевом. Третья — легкая, летняя, качающая "Woman of the Beach" (해변의 여인) группы Cool 1997 года, чтобы разбавить грусть ярким драйвом и заставить людей улыбаться».
Артём сделал короткую паузу, давая Со Ын уложить названия в голове, и продолжил:
«Четвёртая — "I Love You" (사랑해) легендарного фолк-дуэта Lana Et Rospo. Любимую песню твоей бабушки. Чистая акустическая классика, на которой выросло не одно поколение. Пятая корейская песня — "Seoshi" (서시) Sung-woo 1994 года. Мощная гитарная рок-баллада, где ты сможешь показать весь свой красивый, низкий грудной регистр. Шестой песней идет американская "Hotel California" группы Eagles. Мы сделаем её в уникальном аранжировочном стиле — фингерстайл с имитацией баса и перкуссии на деке. А когда ты запоёшь на английском — толпа просто обомлеет. Ну и завершаем всё "Пачкой сигарет"».
Со Ын восхищённо покачала головой, чувствуя, как внутри закипает настоящий азарт:
— Артём… это же просто гениальный список! Он охватывает вообще всех слушателей! Вот что значит профессионал! Спасибо тебе!
«Вот именно! А теперь давай отрабатывать, — тепло отозвался Артём. — Начнем с Ким Кван Сока. Бери гитару, я передаю тебе импульс на ритм правой руки. Немного изменим бой».
Началась долгая, невероятно кропотливая работа. Четыре часа подряд в маленькой комнате под крышей звуки гитары сплетались с чистым, объёмным голосом Со Ын.
Артём работал с ней как высококлассный педагог из консерватории, но без капли строгой сухости. Он мягко корректировал каждое её движение. Когда они отрабатывали "To Mother", Артём показывал, как глушить струны ребром ладони на второй и четвертый такт, создавая хрустящий эффект малого барабана, чтобы гитара звучала как целая ритм-секция.
На "Hotel California" они добивались невероятной синхронности: левая рука Со Ын зажимала сложные басовые интервалы, а безымянный и указательный пальцы правой извлекали звенящую соло-мелодию. Это было ещё и больно для детской руки. Но оно того стоило.
Но самое большое внимание они уделили "Пачке сигарет".
— Ieon gibun-euro changbakk-eul barabone… — мягко, с глубоким дыханием пела Со Ын, пока её пальцы под точнейшим ментальным контролем Артёма вырисовывали плачущий, бесконечно красивый соло-рифф.
Песня звучала настолько органично на корейском языке, что у самой Со Ын при исполнении припева пробегали мурашки по коже. В ней не было фальши — только чистая, светлая, мудрая грусть человека, который смотрит на вечерний город и знает, что пока у него есть хоть что-то — всё не так уж плохо.
Кроме того группу Кино, многие музыканты в Корее сейчас знали и любили.
В полпервого дня репетиция была окончена. Все семь песен отскакивали от зубов.
— Ух… — Со Ын опустила гитару, вытерла лоба тыльной стороной ладони и радостно вздохнула. — Пальцы прямо гудят, но как же круто звучит!
«Ты умница, Со Ын! Выдержала четыре часа на одном дыхании, — с нескрываемой гордостью проговорил Артём. — А теперь — строгий график. У нас по плану обед и отдых. Завариваем вторую пачку лапши и съедаем котлетку! И надо купить чая и мёд.»
Со Ын налила воды в чайник, залила кипятком стакан острейшего Shin Ramyun и распаковала треугольный самгак-кимбап с тунцом и майонезом, купленный вчера.
Они пообедали прямо у открытого окна. Острый, парящий бульон смыл вокальную усталость, рис дал приятную тяжесть в желудке, а прохладный ветерок с улицы приятно освежал лицо.
«А теперь, Со Ын — полная перезагрузка, — заботливо и мягко проговорил Артём. — Убираем гитару в чехол. Закрываем шторы. Ложимся на кровать. Нам нужно поспать пару часов. Мозг, связки и мышцы рук должны полностью расслабиться. Выходим из дома в половине седьмого вечера».
Со Ын аккуратно убрала дедушкин инструмент в кофр, задёрнула плотные шторы, создавая в комнате приятный полумрак, легла на свежую простыню и закрыла глаза. Под тихое шелестение листвы за окном она мгновенно погрузилась в глубокий, восстанавливающий дневной сон.
Будильник не потребовался. В 17:3 °Cо Ын открыла глаза сама или почти сама — легко, без прежней тяжести в голове. Дневной сон под тихий шелест тополя за окном полностью восстановил силы: пальцы больше не гудели, мышцы расслабились, а связки ощущались свежими и готовыми к работе.
«С возвращением в строй, Со Ын, — в её сознании зазвучал мягкий, собранный голос Артёма. — Ровно час на сбор и подготовку. Не торопись. Прополощи горло прохладной водой, надевай лёгкую одежду и проверь гитару».
Со Ын поднялась, аккуратно умылась у раковины на этаже, расчесала волосы и связала их в высокий, аккуратный хвостик. Надела чистую белую хлопковую футболку и свободные джинсы с ремнём. Достав дедушкину гитару, она бережно проверила строй по флажолетам — за время полуденного отдыха деревянный корпус прекрасно адаптировался к влажности комнаты, и струны держали тон идеально.
В 18:30 они вышли из железной калитки хасукчипа.
Сеульский вечер встретил их плотной, нагретой за целый день духотой. Градусник на стене круглосуточного магазинчика LG25 показывал +28 °C. Воздух в переулках Хондэ был густым, напитанным аппетитными запахами жареного мяса на углях, кунжутного масла, острого кимчи, выхлопными газами редких авто и ощутимым озоновым шлейфом — где-то над дальними кварталами мегаполиса сгущались тучи сухой летней грозы.
Со Ын шла по пешеходной улице Оульмадан-ро, ощущая привычную, тяжесть чехла с гитарой на левом плече. Сердце в груди тукало ровно и глубоко.
«Спокойно, капитан, — мягко комментировал Артём, всматриваясь в вечернюю улицу через её глаза. — Держим темп. Смотрим по сторонам. Нам нужно наше место у Детского парка Hongdae Playground».
Однако когда они подошли к широкой песчаной площадке у входа в парк, оказалось, что их любимый полукруглый каменный парапет уже занят! Там расположилась шумная, амбициозная инди-рок группа из четырёх парней: с комбиками, электрогитарами, басом и небольшой ударной установкой. Вокруг них уже вовсю гремел тяжёлый басовый перегруз, собирая толпу зевак.
Со Ын на секунду замерла в замешательстве, вжав голову в плечи:
— Артём… занято. Что делать?
«Без паники, Со Ын! — в голосе Артёма не было ни тени суеты, только спокойный и чёткий расчёт. — Парк огромный, а пешеходный трафик здесь колоссальный. Нам даже лучше не стоять вплотную к этим рокерам с комбиками — они просто переглушат нас объёмом звука. Пошли правее, по аллее вглубь, к ветвистому платану. Там отличный каменный уступ, прекрасная естественная акустика от кирпичной стены здания и огромный поток молодёжи, идущей от станции метро!»
Они прошли метров шестьдесят вглубь аллеи. Место действительно оказалось идеальным: небольшой каменный бордюр по колено, раскидистая крона старого дерева, создающая уютный купол, и непрерывный поток гуляющих студентов, парочек и туристических групп.
Со Ын подошла к уступу, поставила кофр на землю.
«Сделай глубокий вдох "в живот", — тихо шепнул Артём. — Выпрями спину. Расстёгивай чехол».
Со Ын расстегнула замки и вытащила дедушкину гитару. В вечернем свете зажигающихся неоновых вывесок лакированная дека вспыхнула благородным древесным глянцем. Девушка положила в открытый чехол одну синюю купюру в 1 000 вон и три блестящие монетки по 100 вон — для почина, накинула ремень на плечо и встала во весь рост на каменный уступ.
Народу вокруг было много, но никто не обращал внимания на одинокую, хрупкую девушку.
Со Ын взглянула на Артёма внутри своего разума, почувствовала его мощную, невидимую руку поддержки, сделала вдох и провела пальцами по струнам.
Звонкий, глубокий, невероятно объемный аккорд прорезал вечерний гул улицы.
— Раз… два… — сказала Со Ын в пространство, проверяя голос, и сразу, без единой паузы, ударила по струнам, запуская сильный, хрустящий ритм песни Ким Кван Сока "Becoming Dust".
Пальцы девушки, ведомые идеальным ментальным импульсом Артёма, выбивали по деке чёткий, сочный перкуссионный слэп-бит. Со Ын вступила вокалом — с первых же секунд её голос зазвучал сочно, объёмно, с потрясающим грудным резонансом, свободно летя над аллеей.
Гулявшие мимо студенты в широких джинсах и девушки с напитками моментально повернули головы. Стыковка сработала безупречно! Через сорок секунд вокруг каменного уступа сформировался первый плотный полукруг из тридцати человек.
Со Ын не давала им остыть. Закончив первую песню под дружные аплодисменты и первые шуршащие купюры, упавшие в чехол, она без паузы перешла к "To Mother" группы g.o.d.
Когда она запела эмоциональный припев, люди в толпе начали подпевать! Толпа разрасталась на глазах — теперь вокруг стояло уже не меньше сотни человек! Прохожие останавливались, полностью перекрывая пешеходную аллею.
Затем пошла легкая "Woman of the Beach", вызвавшая бурю улыбок и ритмичные хлопки в ладоши, за ней — глубокая, душевная "I Love You" и роковая "Seoshi".
На шестом треке — "Hotel California" — Со Ын выдала невероятную аранжировку. Её пальцы летали по грифу, извлекая многослойный звук, словно играла не одна гитара, а целый акустический ансамбль. Зрители ахали и были возбуждены происходящим.
И вот, наступил кульминационный момент.
Со Ын вытерла со лба струйку горячего пота. Жара, плотная духота и сумасшедшая вокальная отдача давали о себе знать. Белая футболка на спине полностью промокла и прилипла к телу, дыхание прерывалось, а пальцы рук горели огнём от непрерывного боя.
«Ты держишься просто героически, Со Ын, — тихо, с огромной нежностью и гордостью проговорил Артём. — Финал. Наша главная песня. Погнали.
Со Ын перевела дыхание, посмотрела в глаза парню в первом ряду, улыбнулась и ударила по струнам.
Пальцы взяли баре на шестом ладу. Из гитары вырвался плачущий, гипнотический, бесконечно красивый соло-рифф Цоя.
В толпе настала полная, завораживающая тишина. А когда Со Ын запела корейский текст с этой невероятной, глубокой славянской тоской и надеждой:
— Ieon gibun-euro changbakk-eul barabone…
Gureum-i geol haneul-eul…
Толпа просто обомлела. Это было не похоже ни на один стандартный корейский поп-хит. Песня проникала под кожу, заставляла сердце биться реже. На припеве Jumonie dampbae han gabi itgo… десятки молодых ребят тихонько покачивались в такт, слушая этот шедевр.
Когда растаял последний гитарный аккорд, парк буквально взорвался оглушительным рёвом, криками и шквалом аплодисментов! Люди ринулись к чехлу. Купюры летели туда сплошным потоком — синие тысячи вон, зеленые пятитысячные и даже редкие красные банкноты в десять тысяч вон!
Со Ын стояла на уступе, тяжело и рвано дыша. По её щекам, вискам и шее градом катился пот, ноги были как из ваты, пальцы правой руки пылали, а горло горело огнём. Сорок пять минут непрерывной, предельной работы выжали из неё все соки до последней капли.
— Всё… Артём… больше не могу… — тяжело шепнула она, едва удерживая гитару в ослабевших руках.
«Всё-всё, моя хорошая! Хватит! Ты отдала абсолютно всё! — мгновенно отозвался Артём, укутывая её волной заботы и тепла. — Снимай гитару, аккуратно складывай. Выступление окончено, это абсолютная, грандиозная победа!»
Со Ын, едва перемещая ноги, опустилась на корточки. Не пересчитывая деньги, она сгребла всю огромную, увесистую хаотичную кучу купюр и монет, скомкала их и сунула в глубокий карман чехла. Застегнула замки, надела ремень на плечо и, слегка пошатываясь, побрела прочь от аплодирующей толпы.
По пути к дому они заскочили в круглосуточный LG25. Со Ын на ходу купила двухлитровую бутылку ледяной минералки, баночку виноградного сока с мякотью и пару мягких булочек с джемом на вечер.
В хасукчип они вернулись как раз к общему ужину — около восьми вечера.
Со Ын еле затащила гитару на свой третий этаж, поставила кофр в угол и спустилась в столовую. Бабушка Ким, увидав распаренную, мокрую и бледную девчонку, только всплеснула руками:
— Горе ты моё! Где ж ты так упахалась-то?! На, сию минуту выпей бульона!
Со Ын молча, почти механически съела пиалу горячего риса с овощами, поблагодарила бабушку и, едва волоча ноги, поднялась обратно к себе.
Ей повезло: на их третьем этаже мансарды соседка-студентка снова где-то задерживалась, и маленькая душевая комната была полностью свободна.
Со Ын набрала в маленькую пластиковую ванночку-таз тёплой воды, сбросила промокшую от пота одежду и с неописуемым блаженством стала смывать с себя дневную и вечернюю усталость. Вода приятно охлаждала распаренное тело, смывала соль и напряжение с гудящих мышц. Потом простернула всю одежду с мылом.
Приведя себя в порядок, она надела чистую, широкую хлопковую пижаму, вытерла волосы полотенцем и буквально рухнула на кровать. Сила полностью покинула её.
Комната погрузилась в мягкий, глубокий полумрак. За окном шелестела листва тополя, да изредка проезжал далёкий одинокий мотороллер доставки, оглашая тишину ночного Хондэ тонким жужжанием мотора. Прохладный ветерок через щель в раме слегка колыхал крашеный край льняной шторы, принося с собой запахи остывающего асфальта, озона и ночных цветов.
Со Ын лежала на спине, вытянувшись вдоль узкой кровати. Её руки — тяжёлые, налитые свинцовой усталостью — покоились на покрывале. Подушечки пальцев рук до сих пор пульсировали ровной, глухой болью от жёстких гитарных струн и медиатора, а связки ощущались так, словно по ним прошлись наждачной бумагой. Но в груди вместо привычной тревоги разливалось непередаваемое, чистое чувство выполненного долга.
— Артём… — едва слышно шепнула она в темноту, не открывая глаз. — Ты здесь?
«Я всегда здесь, Со Ын, — отозвался он. Голос Артёма зазвучал прямо в её разуме — невероятно мягкий, бархатистый, наполненный такой глубокой, почти братской нежностью и теплотой, что у девушки защипало в носу. — Накопилась усталость? Ты выложилась даже не на сто — на все двести процентов».
— Я никогда в жизни так не уставала… У меня ноги до сих пор подрагивают. И спина… Болит. Футболка была хоть выжимай. Скажи, мы правда не зря всё это сделали?
Артём тихо, добродушно усмехнулся:
«Не зря?! Со Ын, милая моя, ты даже не представляешь, ЧТО ты сегодня совершила. А ну-ка, приподнимись на локте. Давай-ка сделаем то, зачем мы вообще сегодня выходили на эту жаркую аллею. Доставай наш чехол».
Со Ын с трудом превозмогла лень, свесила ноги с кровати и опустилась на колени перед кофром, стоявшим у шкафа. Она расстегнула липучку кармана, куда наспех запихала скомканную бумажную и металлическую массу, и выгребла всё это прямо на чистую простыню.
В полумраке комнаты перед ней образовалась внушительная, пёстрая куча.
«Так, давай наводить порядок, — с азартом проговорил Артём. — Сначала рассортируем купюры по достоинству. Синие — это тысячи вон, зеленые — пять тысяч, красные — десятки. А монеты пока отложи в сторону».
Со Ын принялась разглаживать пальцами мятые, пропитанные уличной пылью и её собственным потом бумажки. Её тонкие пальцы быстро раскладывали банкноты на аккуратные стопочки.
— Одно тысяча… две… три… пять… десять… — тихо шептала она, увлекаясь процессом.
Артём помогал ей вести подсчет, мгновенно фиксируя каждую купюру:
«Так, синих тысячников у нас ровно сорок три штуки — это сорок три тысячи. Теперь зелёные пятитысячные… Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь! Семь штук — это тридцать пять тысяч! Уже семьдесят восемь тысяч вон, Со Ын!»
Девушка замерла, держа в руках сложенную вдвое красную банкноту.
— Артём… тут еще красная… Это же десять тысяч?
«Десять тысяч вон! Какой-то щедрый ценитель под конец бросил за "Пачку сигарет"! Складываем! Итого восемьдесят восемь тысяч бумагой! А теперь давай посчитаем тяжёлую артиллерию — монетки по пятьсот и сто вон».
Они перебрали горсть звонкого металла. Когда подсчёт был окончательно завершён, Артём вывел итоговую цифру:
«Девяносто три тысячи четыреста вон! За сорок пять минут работы, Со Ын! Ты понимаешь, что это за сумма для Сеула?!»
Со Ын ошеломленно уставилась на ровные стопочки денег, разложенные на её кровати. В её провинциальном городке за такие деньги взрослые люди пахали на фабриках по полторы — две недели! A она — хрупкая девчонка с гитарой — заработала их за час на пешеходной аллее Хондэ!
— Девяносто три тысячи… — прошептала она, и на её глазах выступили слёзы. — Артём… это же… нам хватит и на следующие аренды у бабушки Ким, и на нормальную еду, и струны новые купить и одежду с обувью… Мы не пропадем!
«Мы не просто не пропадем, Со Ын, — тихо и гордо ответил Артём, укутывая её сознание волной глубокого умиротворения. — Ты сегодня доказала самой себе, что твой талант, твой голос и твой труд стоят реальных денег. Ты больше не беспомощная сирота, затерянная в мегаполисе. Ты — уличный музыкант, который смог заставить сотенную толпу стоять как вкопанную и плакать под твою музыку».
Со Ын аккуратно сложила ровные стопочки купюр в потайной кармашек своего рюкзака, а монеты высыпала в жестяную баночку из-под чая, найденную в шкафу. Затем она снова рухнула на подушку и с глубоким вздохом уткнулась носом в мягкую ткань.
— Я так боялась, Артём… Когда мы пришли, а то место занято рокерами… У меня внутри всё сжалось. Я думала: ну всё, мы никого не соберём, нас никто не услышит.
«Это естественная реакция, Со Ын, — мягко отозвался Артём. — Страх перед публикой и неожиданными обстоятельствами — абсолютно нормальная вещь. Знаешь, мне это очень знакомо. У нас в семье ведь все были связаны с искусством».
Со Ын чуть повернула голову на подушке, с интересом прислушиваясь. Ей всегда безумно нравилось, когда Артём рассказывал о своей прошлой жизни, о своей семье и мире, из которого он пришел.
— Расскажи… Пожалуйста. Что-то новое о своей семье. Они много выступали?
«Еще как, — с тёплой ностальгической улыбкой в голосе проговорил Артём. — У меня династия. Дед играл на всём, отец окончил консерваторию по классу народных инструментов и всю жизнь руководил оркестром, а мама преподавала академический вокал и сольфеджио в музыкальном училище. Меня самого с пяти лет заставляли гаммы пилить и на диктанты ходить. Я в детстве эти музыкальные школы просто ненавидел!»
Со Ын тихонько хихикнула:
— Ненавидел? Ты?! Но ты же знаешь про музыку абсолютно всё!
«Сейчас знаю и ценю, а тогда… представь мальчишку, которому хочется на улице в футбол с пацанами гонять, а его садят за фортепиано на три часа и заставляют этюды Черни долбить, — Артём добродушно засмеялся. — Но зато именно отец и мама вбили мне в голову главные законы сцены. Отец всегда говорил: "Антон, запомни: зритель простит тебе фальшивую ноту, простит сорванный аккорд или сбитый темп. Зритель никогда не простит тебе отсутствия сердца. Если ты сам не проживаешь то, что играешь — ты не музыкант, а ремесленник"».
Со Ын затаила дыхание, впитывая каждое его слово.
«А мама в училище всегда учила своих студентов вокальной психологии, — продолжал Артём. — Она говорила: "Когда ты проходишь мимо публики, ты не должна просить у них внимания. Ты должна дарить им эмоцию". Сегодня на Хондэ ты сделала именно это. Ты не просто отработала программу — ты отдала им кусочек своей души. Когда ты пела "Пачку сигарет", ты ведь не думала о том, правильно ли зажат палец на шестом ладу?»
— Нет… — призналась Со Ын, закрыв глаза. — Я вообще забыла, где нахожусь. Я просто смотрела на эти огоньки неоновых вывесок, на небо за деревом… и мне казалось, что я пою обо всех нас. О дедушке, о тебе, о тех ребятах, которые стоят внизу и тоже ищут своё место в этом огромном Сеуле.
«Вот! Это и есть высшее мастерство, Со Ын, — тихо и ласково прошептал Артём. — И именно поэтому люди тянулись к чехлу и бросали деньги. Они платили не за струны и не за правильные ноты. Они платили за искренность, которой так не хватает в этом шумном, суетливом мире».
Со Ын почувствовала, как по её телу разливается волшебное, нежное тепло. Усталость никуда не ушла, но она перестала быть мучительной — теперь это была сладкая, благородная усталость победителя.
— Артём… — совсем уже сонным, заплетающимся шепотом проговорила она. — Мы ведь завтра снова пойдем?
«Завтра мы сделаем перерыв, милая, — заботливо возразил Артём. — Завтра мы будем отдыхать, гулять, есть вкусную еду и дадим твоим пальчикам и связкам полностью восстановиться. А вот послезавтра — обязательно вернемся. Нам нужно нарабатывать репертуар, шлифовать движения и ковать твой сценический характер. А самое главное — беречь твоё здоровье».
— Хорошо… Как скажешь, учитель…
«Спи, Со Ын, — Артём словно погладил её по голове невидимой, тёплой рукой, укутывая ее сознание плотным коконом покоя. — Ты сегодня сделала великое дело. Засыпай, маленькая моя. Я рядом. Я буду беречь твой сон».
Со Ын свернулась калачиком под лёгкой простынёй, прижала руки к груди с невероятным чувством абсолютного счастья и защищенности.
Со Ын уже почти погрузилась в сладкое, вязкое забытье. Сознание медленно уплывало в тёплую темноту, мышцы полностью расслабились, а тяжёлые веки казались приклеенными к коже. Но в тот самый момент, когда она была готова окончательно провалиться в сон, в её голове снова зазвучал голос Артёма — на этот раз не усыпляющий, а по-деловому оживлённый и с ироничной искринкой:
«Подожди, подожди, товарищ артистка! Отставить спать! Есть ещё один важнейший вопрос, который мы просто обязаны обсудить прямо сейчас, пока впечатления от вечера свежи».
Девушка тихо и беззлобно застонала, уткнувшись носом в подушку, и еле слышно пробормотала:
— Артём-а… ну мы же уже всё посчитали… Деньги в баночке, гитара в чехле, глаза слипаются… Что ещё?
«А вот что! — Артём подался вперёд в её мыслях, словно увлечённый продюсер на ночной студии. — Я тут вспомнил один любопытный момент из нашего сегодняшнего выступления. Помнишь ту компанию пацанов в широких штанах и банданах, которые подошли ближе к концу программы? Они слушали тебя с открытыми ртами, а один из них даже притоптывал в ритм и пытался делать кач руками. Я заметил, как у тебя загорелись глаза, когда ты их увидела. Признавайся, тебе ведь нравится американский рэп?»
Со Ын замерла на секунду, а потом чуть слышно смущённо хихикнула, уткнувшись лицом в прохладную ткань простыни.
— Ну… есть немного… А как ты догадался?
«Ха! Да у тебя на лице всё было написано! — засмеялся Артём. — К тому же, когда мы с тобой только разбирали репертуар, ты с особым азартом разучивала ритмическую читку в куплетах "To Mother" группы g.o.d. Ты не просто проговаривала слова, ты пыталась поймать этот особый, американский флоу. Откуда это у провинциальной корейской девчонки?»
Со Ын перевернулась на спину и уставилась в потолок, на котором плескались тени от ветвей тополя за окном.
— Год назад, когда я ещё училась в школе, к моему однокласснику из Пусана приехал старший брат, — тихо, но уже проснувшись, начала рассказывать она. — Он привёз с собой настоящий двухкассетный магнитофон Panasonic и пару затёртых до дыр кассет, которые ему перепродал какой-то моряк. Там был американский хип-хоп. Мы тайком собирались у него в гараже после уроков… Артём, я ни слова не понимала из того, что они тараторили на английском! Но этот грув… эти тяжёлые, качающие биты, этот уверенный, дерзкий ритм… Он буквально заставлял кровь бежать быстрее!
«О да, я тебя прекрасно понимаю, — с ностальгией отозвался Артём — сейчас явно золотая эра хип-хопа. Сейчас в Америке гремят Eminem с его легендарным "The Marshall Mathers LP", Dr. Dre, Snoop Dogg, Jay-Z, DMX. Это не просто музыка, Со Ын, это настоящая культурная революция, которая прямо сейчас захватывает весь мир. И Южная Корея — не исключение. Ты видела, как одевается молодежь на Хондэ? Широкие трушные джинсы, банданы, кроссовки Timberland».
— Да! — оживилась Со Ын, приподнимаясь на локте. — У нас в Корее сейчас тоже все слушают Seo Taiji and Boys, Jinusean, CB Mass… Но рэп — это же не для гитары? Это же электронные биты, сэмплы, драм-машины… Как хрупкая девушка с акустическим инструментом может сыграть рэп?
Артём хмыкнул, и Со Ын буквально почувствовала, как в его голове закрутились шестеренки дерзкой аранжировочной мысли:
«Вот тут-то и кроется наша с тобой главная фишка, Со Ын! Синтезатором и готовым минусом сейчас никого не удивишь — включил магнитофон и читай себе под нос. Но это пока не про нас. Будем думать. Нужно разобраться в теме, я о Хип Хопе ничего не знаю.
Со Ын затаила дыхание, представляя этот невероятный звук:
— Это же… это же будет звучать под гитару, так, будто за моей спиной сидит целый ударник и басист!
«Именно! — подхватил Артём. — А теперь представь: ты выходишь на каменный уступ у парка. Толпа ждёт от тебя очередную привычную фолк-балладу, а ты неожиданно выдаёшь мощнейший, качающий бит на гитаре и начинаешь кидать чёткую, ритмичную читку — часть на английском, часть на корейском! Да эти пацаны в широких штанах просто сойдут с ума и закидают наш чехол купюрами!»
Со Ын широко улыбнулась. От усталости не осталось и следа — внутри неё снова вспыхнул азарт художника, перед которым открыли совершенно новую, неизведанную территорию.
— Артём… а какую песню мы сможем так адаптировать?
«Мы можем взять, например, "Gangsta’s Paradise" Кулио или "The Real Slim Shady" Эминема. Или вообще написать свой собственный корейско-английский речитатив на острую уличную тему! — вдохновенно перечислял Артём. — У тебя отличная артикуляция и гибкий голос. Если мы немного поработаем над дыханием и ритмической сеткой, ты будешь чеканить рифмы не хуже профессиональных рэперов из Сеула».
— Мы правда сможем это сделать? — тихо, с замиранием сердца спросила она.
«Со Ын, после того, как ты сегодня сорок пять минут в одиночку держала сотню людей на Хондэ и заработала девяносто три тысячи вон — для нас с тобой вообще нет ничего невозможного, — мягко и убедительно проговорил Артём. — Главное — не бояться экспериментировать. Настоящее искусство рождается именно там, где соединяются совершенно разные жанры: русская душевность, корейская искренность и американский уличный драйв. В крайний случай купим магнитофон и синтезатор и запили свой бит. Будем думать».
Со Ын откинулась на подушку, растягивая губы в счастливой, мечтательной улыбке. Теперь её мысли не были заняты страхом перед завтрашним днём или переживаниями о деньгах. В её голове уже звучали воображаемые тяжёлые гитарные биты, перед глазами вставали яркие неоновые огни Сеула, а в груди грелось нерушимое ощущение того, что рядом с ней находится самый лучший, самый мудрый и верный наставник на свете.
— Спасибо тебе, Артём… — прошептала она, закрывая глаза. — За всё спасибо. За веру в меня.
«Вот теперь — точно отбой, товарищ артистка, — с бесконечной теплотой отозвался Артём, бережно укутывая её уставший разум плотным, убаюкивающим коконом покоя. — Набирайся сил. Послезавтра мы начнём покорять новые вершины. Спи, Со Ын-а. Я сторожу твой покой».
На этот раз Со Ын заснула мгновенно — сладко, глубоко и безмятежно, с улыбкой на губах.