Наталья Алексеевна резко закрыла окно. Створки ударились друг о друга, но она не обратила на это никакого внимания. Она не обернулась. Не посмотрела ни на сына, ни на капитана. Быстрым шагом прошла мимо стола, мимо Савицкого, мимо Юли, своего мужа — будто их здесь не было.

Федор вскочил так резко, что стул заскрипел по каменному полу.

— Мама!

Он рванул за ней, едва не задев плечом Эву.

Светлана неловко встала из-за стола, уронив салфетку на пол.

— Ну… я тогда пойду?

Оксана поднялась следом, поправляя фартук.

— Мне тоже обед готовить надо.

Савицкий коротко кивнул, даже не глядя на них.

— Идите.

Они вышли одновременно. Тяжелая пауза повисла в комнате. Отец Федора медленно поднялся. Стул он отодвинул с подчеркнутым спокойствием. Посмотрел на Эву сверху вниз:

— Это все из-за тебя, — сказал он негромко, но очень отчетливо. — Ты виновата. Со своим замком. Со своей дурацкой свадьбой.

Его глаза были холодными, как стекло. Он на секунду посмотрел на Савицкого и снова повернулся к ней.

— Если бы не ты, ничего бы этого не было.

Он развернулся и вышел.

Эва почувствовала, как в груди стало пусто. Ирэн вскочила со своего места.

— Эва, девочка моя…

— Нет, мама, — сказала Эва, не глядя на мать. — Не сейчас.

И тоже вышла из комнаты. В коридорах было довольно темно, хотя на улице ярко светило солнце и время близилось к обеду. Федора она нашла в картинной галерее рядом с органным залом. Он сидел на кушетке, прислонившись к стене и прикрыв глаза слушал звуки, разносившиеся по замку. Эва подошла ближе и провела нежно ладонью по волосам Федора, села рядом.

— Она закрылась в органном зале и не выходит уже двадцать минут, — не поворачивая головы сказал Федор.

— Она играет «Цветы дикой груши». Я привыкла, что эту мелодию играешь только ты.

— Я тоже удивился, что ей знакома эта мелодия. Думал, может оставил на органе ноты, но нет. Ноты все закрыты в шкафу. А она ее играет.

— Мне казалось, что эта музыка только «наша».

— Это самое странное. До того, как мы встретились я нашел ее в библиотеке замка. До тебя она всегда звучала как покаяние.

— Неудивительно, если вспомнить, что Станислав Амброжевский написал ее, думая что стал причиной гибели Алены и ребенка.

— А она выжила и начала новую жизнь. — Федор повернулся к ней и провел ладонью по овалу лица, поправляя волосы Эвы. — Помню, твой шок, когда ты поняла, что не совсем француженка, как всегда считала, и история вашей семьи началась здесь под старой грушей, где Алена и Станислав назначали друг другу свидания.

Эва вспомнила, как их первый серьезный разговор с Федором тоже состоялся под старой грушей, когда хлестал дождь и ветер срывал ветки. Кажется, с того момента, прошло не семь месяцев, а целая жизнь. Она не ответила и он продолжил.

— Я не знал, что дикие груши так долго живут. Садовые отплодоносили и погибли, а эта… стоит. Ты знала, что в Дагестане есть груша, которой уже 500 лет.

— Дикая, — улыбнулась Эва.

— Совсем дикая, — вдруг легко рассмеялся Федор.

— Я рада, что тебя отпустило.

— Не отпустило, Эва. Я просто… держусь, — он усмехнулся коротко, без радости. — Меня трясет. Но я держусь.

Он кивнул в сторону органного зала, откуда тянулась музыка.

— Ты видела ее лицо? Когда Юля подняла фото. И как отец… как он сразу стал каменным. Это не «просто концерт».

Федор провел ладонью по лбу, будто стирая с него чужую мысль.

— И еще… в тот вечер, помнишь? Ты говорила, что слышала шепот за дверью. «Это тот замок?» — он повторил медленно, как будто сам проверял, правда ли такое возможно было услышать. — Тогда я не придал значения. А сейчас…

Он резко вдохнул.

— Савицкий не имеет права устраивать здесь театр и вытаскивать на стол чужие кости. Он играет в правду, как будто это его личный концерт и он уже на сцене.

Федор сжал пальцы на колене.

— Я не знаю, что именно было у мамы с этим замком. Но знаю одно: если она закрылась там и играет это, значит, ей не просто плохо. Ей очень плохо. И скорее всего, страшно.

Музыка на секунду сбилась, словно рука дрогнула над клавишами. Потом снова пошла ровно, но уже иначе: быстрее, жестче, как шаги по камню.

Эва подняла глаза на двери органного зала, виднеющиеся в арке из галереи. Казалось, замок слушает вместе с ними.

— Я пойду к ней, — сказал Федор и уже начал вставать. — Она должна меня впустить.

— Стой, — тихо остановила Эва. — Ты ворвешься — и она замкнется еще сильнее.

Федор посмотрел на нее так, как смотрят люди, которым только что сказали «не дыши», когда они тонут.

— А что делать? Сидеть и слушать? — он кивнул на стены. — Она играет так, будто сейчас сломает к чертям все эти клавиши.

Эва хотела ответить, но музыка вдруг оборвалась. В тишине стало слышно, как вдалеке что-то хлопнуло.

Федор вскочил первым.

— Она захлопнула орган, — сказал он. — Пошли.

Они сорвались на бег, и звук их шагов, гулкий и неровный, заполнил тишину галереи, пока они не оказались у тяжелых дверей органного зала. Дверь была по-прежнему закрыта. Федор поднял руку, чтобы постучать — и замер.

Изнутри донесся шорох. Не шаги. Будто кто-то быстро вытирал ладонями лицо.

— Мама… — выдохнул он.

Дверь открылась сама.

Наталья Алексеевна стояла на пороге. Лицо с застывшей маской. Но глаза были красные, и это была единственная ее «ошибка». Она держалась, как обычно держатся люди, умеющие падать красиво и так, чтобы никто не услышал удара.

Ее взгляд скользнул по Эве. Как всегда холодный, вежливый, чужой.

— Федор, — сказала она спокойно. — Не сейчас.

Федор дернулся, будто его ударили словом.

— А когда, мама? — голос у него дрогнул. — Когда ты снова решишь, что все нормально, и сыграешь нам еще одну «мелодию из старого отпуска»?

Наталья Алексеевна поджала уголки губ. Почти улыбка, но ключевым в этом было слово «почти».

— Ты не понимаешь, что сейчас делаешь, — произнесла она.

— Я как раз начинаю понимать, — выдохнул Федор и на секунду сжал кулак, но тут же разжал. — И мне это не нравится.

Она перевела взгляд в коридор, туда, где был путь обратно в столовую.

— Оставь все, как есть. Лучше не вороши прошлое.

Эва почувствовала, как по коже проходит тонкая изморозь.

— Встретимся через час за обедом. — Она прошла мимо них и скрылась в коридоре.

— Черт! — Федор ударил по стене и эхо разнесло звук по замку.

Эва коснулась его плеча легким движением.

— Пошли подышим немного в саду. Здесь становится невыносимо.

Федор ни слова ни говоря пошел рядом с ней. Они зашли в номер за ветровками и вышли в сад. Солнце ударило в глаза, и Эве показалось, что весь тот мрак остался за стенами. А здесь… здесь в воздухе была весна, здесь пели птицы. И только милицейские машины у ворот напоминали о случившемся. Они одновременно повернули головы и посмотрели в сторону калитки, ведущей в парк, а потом взялись за руки и вышли в сад.

За калиткой они свернули на узкую дорожку вдоль старых яблонь. В воздухе стоял густой весенний запах: сырой земли, трескающейся коры, распускающихся первоцветов. Где-то над ними глухо жужжали пчелы. Жизнь шла так, будто замок не был оцеплен.

Федор шел молча. Только сильнее сжимал ее пальцы.

— Странно, — наконец сказал он. — Внутри мрачно, темно. А здесь… апрель, солнце.

Эва подняла голову. На ветках уже распустились первые цветы: тонкие, полупрозрачные бело-розовые бутоны. Сколько нежности и силы в этих цветках, подумала она.

Они дошли до края сада и остановились. Дикая груша стояла полностью в цвету. Хотя еще позавчера они видели лишь набухшие почки, теперь белые плотные соцветия укрывали ветви так, будто за ночь дерево решилось больше не ждать.

Эва почувствовала, как внутри что-то тихо сдвинулось.

— Вчера еще не было… — прошептала она.

— Вчера мы не выходили, — Федор отпустил ее руку и подошел ближе к дереву. Наклонился, разгреб сухие листья у корней. Под ними показался знакомый камень.

Он стер ладонью землю. Лев. Герб Амброжевских. Потрескавшийся, но отчетливый.

Федор провел пальцами по его гриве.

— Сколько бы ни произошло, — сказал он тихо, присаживаясь, — камень помнит правду.

Эва опустилась рядом с ним и коснулась льва тоже. Камень был прохладным.

— Что бы ни случилось, — сказала она, — это не отменяет того, что мы есть у друг друга.

Над ними тихо жужжали пчелы. Цветы осыпались им на плечи.

— Видишь, — Эва коснулась низкой ветви, — она распустилась именно сегодня.

Федор выдохнул.

— Несмотря ни на что.

— Дикая, — улыбнулась она.

— И упрямая.

Он притянул ее к себе. Они сидели под грушей и смотрели в сторону парка. Отсюда открывался весь склон. Дорожка, ведущая от калитки, тянулась по диагонали вверх и исчезала в тени старых лип. Солнце било в глаза, и все вокруг казалось слишком светлым для того, что происходило за каменными стенами.

— Самая короткая дорога к замку — через сад, — тихо сказал Федор. Никто не идет по центральной аллее. Там фонари, камеры. А здесь… просто трава и деревья.

Эва проследила взглядом этот путь. Узкая полоса вытоптанной земли, между яблонями, прямо к груше. Действительно — ближе не бывает.

— Значит, если кто-то шел ночью… — она не договорила.

Федор кивнул.

— Он шел здесь…

Пчелы кружили над ветками, усеянными цветами, тяжело опускаясь на белые лепестки. Все дышало жизнью, и от этого мысль о чужих шагах по этой же земле становилась почти невозможной.

Эва опустила взгляд. Под ногами лежали прошлогодние листья, усыпанные белыми лепестками. Она представила: ночь, темнота, ветер, и кто-то, пригибаясь, проходит прямо здесь.

Федор снова наклонился и разгреб листья шире, словно хотел очистить от прошлогодних листьев весь пятачок земли вокруг.

— Странно, что следов нет, — сказал он.

— Земля сухая, — ответила Эва. — И вчера был ветер.

Она поднялась и шагнула чуть в сторону, как вдруг что-то белое мягко блеснуло в солнечном свете, словно капля молока на темной коре.

Эва замерла. Наклонилась. Между корней, почти у самой кромки камня, лежал маленький гладкий шарик.

Она подняла его. Жемчужина. С крошечной металлической петелькой, будто ее когда-то держало что-то тонкое и изящное.

— Что там? — спросил Федор.

Эва не сразу ответила. Жемчужина была теплой от солнца и странно живой в ладони.

— Не знаю, — ответила она растерянно. — Просто… украшение, наверное. Кто-то потерял.

Федор подошел ближе и посмотрел на круглый камешек.

— У моей мамы похожие бусы.

Эва вспомнила массивные нити жемчужных бус с подвесками на строгом платье Натальи Алексеевны.

— Да… у твоей матери… — она подняла на него глаза. — И у кого-то еще в замке я видела, кажется?

— У кого?

— Я не помню… может быть у Алины. Или Юли… Я не уверена.

— Скоро обед, пора возвращаться, — сказал Федор. Они подошли к центральному замку и бросив взгляд на милицейские машины у дальних ворот, вошли в дверь. Внутри было гораздо прохладнее, чем на улице и Эва поежилась. Дальше они шли молча и каждый думал о своем, пока вдруг не заметили как у входа в библиотеку, Савицкий напряженно и требовательно смотрел на Наталью. Федор уже хотел броситься к ней, но Эва взглядом остановила его. Она покачала головой и показала Федору на нишу, где не раз скрывалась от чужих взглядов в прошлый раз сама.

С этого места они хорошо видели обоих, оставаясь в тени.

— Скажите наконец правду! — хрипло потребовал капитан. — Что такое вы можете скрывать, что это надо так тщательно оберегать?

Наталья молчала.

— Времена другие. Теперь не важно, что там у вас было в молодости. Просто расскажите это наконец!

Савицкий явно выходил из себя и уже плохо справлялся с накатывающей яростью.

— Рассказать? — вдруг громко рассмеялась Наталья. — Рассказать?! — она повторила вопрос и эхо подхватив его разнес по старым коридорам.

«Рассказать…, рассказать…» — отозвалось искаженное замком слово вдалеке и Эва с Федором посмотрели друг на друга. Савицкий молчал и выжидающе смотрел на Наталью Алексеевну.

— Вы возненавидите меня, если я расскажу. — сказала наконец она и отвернулась от него. — Оставьте все как есть, и не заглядывайте туда больше.

— Как есть… — поджал губы Савицкий. — ну да… как есть. Только не получится теперь. У нас здесь убийство и кража особо ценного экспоната.

Наталья посмотрела на него и развернувшись пошла вдаль по коридору. Савицкий еще стоял какое-то время, упершись взглядом в столовую. А потом хлопнул по стене ладонью и, развернувшись тоже пошел следом.

Эва и Федор дождались, когда стихли шаги и вышли из ниши. Эва коснулась кармана. Жемчужина внутри казалась идеально ровной и сейчас она была холоднее воздуха в коридоре.