После обеда наш офис впал в вежливую форму анабиоза. Телефоны звонили реже, сотрудники передвигались медленнее, а кофе переставал быть решением и становился жестом отчаяния. Утренние задачи к этому времени делились на две категории: те, что удалось закрыть, и те, о которых уже было поздно сожалеть.

Я осталась в кабинете одна и до конца не понимала, сработает ли на банкира версия с арестом счетов.

Сирена ушла обедать, как только стало понятно, что время приезда Гранова неумолимо приближается, и ситуация вот-вот дойдет по уровню опасности к оранжевокрасному.

Моя секретарь, конечно, сразу обозначила, что выйдет «буквально на десять минут», потому что врач сказала, что при гастрите нужно полноценное питание, несмотря ни на что. И я даже сделала вид, что верю ей. Но понимала, что увижу Сирену не раньше, чем машина банкира покинет нашу парковку.

Кто бы мог подумать, что когда-нибудь такой большой человек переступит порог моей скромной приемной. А тут уже дважды за неделю он осчастливил меня своим посещением. И его дражайшая супруга Марина Викторовна теперь состояла со мной в ежедневной переписке.

Я приоткрыла дверь шире и сделала шаг в приемную ровно в тот момент, когда лифт остановился напротив моих дверей и из него торжественно вышел Борис Эдуардович Гранов. Весь его вид говорил об абсолютном спокойствии и даже лояльности, а темно-синий костюм сообщал, что такой респектабельный мужчина, даже если и случится что-то неприятное, не станет выходить из себя из-за ерунды. Проблема была в том, что я не знала, можно ли считать ерундой то, что у меня отсутствовало не только то, за чем он приехал, но даже какое-нибудь понимание, что именно его интересует, и где это взять.

Гранов улыбался. Это было хуже любого крика. Мне показалось, что так улыбается ястреб, спускаясь на землю за неприметной серой мышкой. Единственным отличием могло стать только то, что серой мышкой меня еще никто не называл, за исключением меня самой.

— Дариночка, вы, как всегда, очаровательны, — сказал он, продолжая улыбаться. — Могу понять Романа Павловича так же, как и неприязнь к вам его жен.

— Ко мне?

— Ну да. Вы же смотрели новости?

— Мне, честно говоря, немного не до новостей было вчера…

— С утра повторяли…

— Правда? Как интересно.

— Да. Все пять теперь на редкость единодушны. Так эмоционально рассказывали, как вы ловко прибрали к рукам «их» бизнес, что наверняка не обошлось без репетиции, — довольно потер руки Гранов, и его полное лицо расплылось в улыбке. — Что-то, а жен Роман Павлович выбирать умел.

— Проходите, Борис Эдуардович, — я согласно кивнула и отступила в сторону. — У вас жена тоже всем на зависть.

— Не спорю. Хороших жен надо разбирать, как котят, еще слепыми, — довольно кивнул Гранов. — Знаете, как мы с Мариной Викторовной познакомились?

— Вроде на конкурсе красоты. Вы были в жюри, а она победила?

— Ну, это уже потом. Я на вступительные заехал к другу. Надо было одно дельце с деканом… ну то есть один проект обсудить.

А там Маринка поступает. Глаза огромные, наивные, ни грамма косметики. И это с ее-то данными.

— А я думала, что сразу на конкурсе.

— До этого конкурса еще дойти надо было и сперва стать мисс факультета, — рассмеялся банкир. — Ну не мне вам рассказывать, как это бывает.

— Да нет, как раз наоборот! Очень интересно! — спохватилась я за эту тему, как за соломинку.

— Не сомневаюсь, — кивнул он и прошел мимо меня к столу переговоров в углу. — Конечно, интересно. Но только про это — в другой раз.

Он посерьезнел и сел во главе стола, где обычно во время встреч сидела я.

— Это хорошо, что вы отпустили помощницу. Есть разговоры не для чужих ушей.

— Конечно, — уверенно кивнула я, делая вид, что у меня все под контролем.

На фикус я больше не смотрела при людях. Со вчерашнего дня мне было перед ним стыдно.

Сказать, что я еще не сошла с ума, чтобы разговаривать с фикусом, конечно, было предательством, но с другой стороны мои зеленый молчун должен был давно привыкнуть: если что-то может помочь мне выкрутиться из ситуации, то это что-то будет использовано без лишних сомнений. А Тифлисов смотрел так, словно мысли читал…

В общем, мне казалось, что мой молчун до сих пор немного обижается на меня, и когда его отпустит, было не ясно. С утра я даже полила его дважды, но, кажется, это не помогло.

— Может, кофе? — спохватилась я, присаживаясь рядом с Грановым на боковой стул.

— Не надо, Дарина. Я, собственно, зашел ненадолго. Надо забрать свое и дальше еще успеть на встречу совета директоров.

— Конечно, — вздохнула я и сложила руки на столе. — Понимаю.

— Тогда к делу! — рассмеялся Гранов.

— Боюсь, тут есть один нюанс, — сказала я отчаянно. — Сегодня утром операции по счету компании были приостановлены полицией.

Он приподнял бровь.

— И что? Это было ожидаемо. Но у вас же это не на вашем счете?

— Ну да, — кивнула я.

— Знаете, — сказал он, — ваш шеф был человеком… договоро-способным. Мы понимали друг друга. И могли даже работать над кое-какими проектами.

На этих словах взгляд Гранова упал на большую цветную фотографию нашего дубайского проекта за моим рабочим столом, и мне захотелось зажмуриться. Я же не могла рассказать ему, что все кредитные деньги ушли на зарплату офису, включая его Марину Викторовну. И отродясь они не доплывали до района Персидского залива, оседая в кассах ближайших супермаркетов и столовых.

— Конечно, — уверенно кивнула я. — Благодаря вашему кредиту Роман Павлович смог запустить стройку на побережье залива.

— По кредиту пока вопросов нет, у нас отсрочка платежей еще на три месяца. А вот с нынешней линией все иначе, вы же понимаете?

Мышцы моего лица стало сводить от улыбки, но, кажется, это не работало. Потому что банкир тяжело вздохнул и посмотрел в окно.

— Я не люблю неопределенность, Дарина. И вы тоже не любите, иначе не выжили бы рядом с Романом Павловичем.

Он помолчал и добавил:

— И проблемы тоже не люблю. Я простой человек, чтобы вы не думали. У меня все просто. Есть проблема — значит, надо ее решать.

Он снова помолчал, и я не нашлась что сказать, прикидывая, как понять, сколько ему задолжал мой покойный шеф и где теперь взять деньги.

— И с юмором у меня не очень… Марина не говорила?

Я сразу же замотала отрицательной головой, чувствуя, как холодеет у меня спина.

— Не понимаю юмор и не люблю шутки, — улыбка медленно сползла с его лица, и взгляд стал убийственным. Если бы люди могли убивать взглядом, Гранов бы точно работал без осечек.

— Я все понимаю, Борис Эдуардович. У вас, наверное, уже совет директоров совсем скоро начинается. А давайте я сама завезу вам, как только все будет на месте у нас. Тут чуть задержка с посылкой вышла, вы же понимаете. В связи с такими обстоятельствами… — я сглотнула и хотела решительно продолжить. Когда мне страшно, я всегда говорю много и быстро. Но Гранов резко хлопнул по столу:

— Дарина, где деньги?

И я сразу поняла, что если спрошу, какие, то вполне могу вскоре встретиться с Романом Павловичем. А я своего покойного шефа хоть и любила, но все же не до такой степени. В отчаянии я посмотрела на фикус. Он, как назло, выглядел бодрым, зеленым и уверенным в завтрашнем дне.

В отличие от меня.

— Дарина, — повторил Гранов уже тише. — Я задал очень простой вопрос.

Он больше не повышал голос. И от этого стало по-настоящему страшно.

Я знала этот тип людей: когда они перестают шуметь, значит, решение уже принято.

Я медленно убрала руки со стола и положила их на колени, как прилежная ученица на разборе полетов. В голове мелькнула совершенно идиотская мысль: а что если ему сказать, что я понятия не имею, о каких деньгах речь и где они сейчас? Перед глазами возникло распластанное на полу тело Романа Павловича с выпученными глазами.

— Денег сейчас здесь нет, — сказала я наконец, и голос прозвучал ровнее, чем я ожидала. — И в сейфе их тоже нет, если вы вдруг подумали. Пришлось повозиться с кодом, но зато удалось проверить.

Он чуть прищурился.

— Зато у меня есть идея!

— А вы быстро ориентируетесь, — заметил он. — Это хорошо. Обычно такие живут дольше.

Я сглотнула.

— Деньги ушли в Грузию, и дизайнер, который их снял, не выходит на связь, — соврала я, прикидывая, что найти телефон ИП Лаврентьева должно быть несложно. — То есть я в принципе есть понимание, где они. Но, может, он испугался и после смерти Романа Павловича решил на время исчезнуть, поскольку здесь полиция.

— Или украсть деньги. Но вы же осознаете, что вернуть все до копейки все равно придется. И Верещагин в завещании четко указал, кто отвечает по его делам.

— Роман Эдуардович, мы со всем разберемся. Думаю, в крайнем случае и дубайские партнеры не откажут в помощи, у меня все контакты есть. Нужно просто немного времени, и я уверена, что мы выйдем в прибыль и в любом случае сможем рассчитаться.

— Это все не имеет значения, — спокойно сказал Гранов. — Деньги либо будут у меня сегодня, либо завтра вы будете объяснять полиции, почему именно вы подписывали платежи, после которых Роман Павлович оказался на полу.

Он чуть наклонился вперед.

— А дальше… вы же понимаете. В тюрьме тоже бывают «обстоятельства».

У меня, кажется, увеличились глаза. Процентов на тридцать. Бесплатно, без наркоза и без записи на пластическую операцию. Сердце неслось так, будто пыталось сбежать первым.

— Я дам вам время до вечера, — продолжил он так же ровно, как будто назначал встречу по ипотеке. — В 20.00 я снова заеду. И вы мне скажете, где мои деньги. А может уже и отдадите.

Он улыбнулся и холодно продолжил:

— Не заставляйте меня решать вопрос иначе. У меня, к сожалению, есть люди, которые терпеть не могут неопределенность. И я не люблю их разочаровывать.