— Уходим, — решил Акаитчо, и я молча согласился. Всемером связываться с целой крепостью — верный способ пополнить их запас трофейных ружей.
Акаитчо с двумя атна за полминуты смяли дозор у нас за спиной: гонец успел подать сигнал, и только. Сверху уже били почти наугад — между нами и частоколом лежало полверсты леса. Пули щёлкали по стволам выше голов; одна ушла в мох шагах в трёх от Фрола, и толмач присел так, что достал бородой колени.
Тыгак повёл нас не туда, куда двинулся бы я сам, а вниз по склону. Из бокового прохода вывалила погоня — десятка полтора воинов с копьями и луками. Эти ушлёпки знали здесь каждую кочку. Кетль с двумя атна отстали, дважды хлопнули с колена, и передние залегли: выстрелил, откатился, пошёл дальше.
Акаитчо принял вправо, поперёк уклона, хотя внизу уже виднелся просвет.
— Нам туда! — показал я вниз.
— Нет! — мотнул он головой. — Там — враг ждать!
И показал другой путь.
У трёх сросшихся елей нас ждали основные силы. Погоня выкатилась следом, увидела полторы сотни человек под ружьём и заспешила обратно. Крепость найдена, пленные и Котлеан внутри. Но внезапность мы утеряли!
— Нынче идём до темноты, — сказал Акаитчо. — Крепость напасть!
Через Фрола Кетль терпеливо растолковал нам своё видение ситуации: в крепости сидят бабы, старики и дети; бежать им некуда. Полезем без подготовки — застрянем под стеной, и назавтра Котлеан раззвонит по всему берегу, что русских побили. Тогда к нему пойдут те, кто нынче сидит тихо.
Короче, послушал я обоих и решил в пользу Кетля.
— Тропы перекрыть! К стенам не соваться. Будем готовить атаку всерьёз.
Настоящей осады у нас не вышло: чтобы замкнуть кольцо, нужно человек четыреста, а у меня их вдвое меньше, да и те из трёх разных народов.
Акаитчо расставил своих на выходах, на бродах и на гривках, откуда видно движение, — такие детали он учитывал тщательно. Дорогу к реке перекрыли люди Кетля, и караван с семьями по такому лесу уже не провести.
Три дня мы обходили крепость. Очевидные способы взять её отпадали один за другим.
Пушка не годится. Двенадцатифунтовая с «Елисаветы» весит с лафетом под сто пудов; пять вёрст через бурелом будем тащить неделю и надорвём людей. Да и ядро в сыром бревне увязнет, калибр маловат.
Сначала я попробовал лёгкий путь: крепость из дерева, вдруг получится сжечь?
Тыгак подобрался к стене затемно и наутро подал мне щепку от нижнего венца.
— Мокро! — сказал он. — Не гореть.
Щепка гнулась и не ломалась. Лес они рубили этим летом, живой, и поставили на мокрую землю, а из-под стены сочился ручей. Такую ограду можно поджигать до Рождества, и хоть бы хны.
Подкоп тоже отпал. Под частоколом камень, корни и вода. Справиться можно, но потребуется куда больше времени и людей, чем у нас имеется.
Приступ по лестницам смешон: перед стеной на полсотни шагов выкошено начисто, стрелки стоят по всему периметру. Всякий, кто полезет наверх, станет медленной мишенью.
Оставались ворота.
— Ворота обязаны открываться, — сказал Сукин. — Там створки, петли, засов. Единственное место, где можно вломиться внутрь.
Правда был один нюанс — над створками стояла та самая вышка, с которой обороняющиеся обычно льют на нападающих всякую дрянь, бросают разную гадость, и стреляют из различных карамультуков, а внутри второй заслон из брёвен. Кто проломится, попадёт в мешок, где бьют и сверху, и с боков.
Все замолчали. Тэ-э-эк-с! Я прикидывал, сколько людей ляжет у ворот. Полученные цифры ни хрена не радовали.
Акаитчо сплюнул и сказал:
— Сначала глаза убить. Потом дверь.
Глаза — это стрелки на вышке и настилах. Гм. Похоже, этот бой будет отличаться от лесного. В чаще цель видно полторы секунды, мешает дым, длинный ствол цепляется за ветки. У стены стрелок на настиле торчит на одном месте: ему оттуда положено смотреть и стрелять.
Вот там мой нарезной ствол себя и покажет, чёрт побери!
К вечеру сложился замысел из семи элементов. Перекрыть выходы. Попробовать договориться и вывести пленных без крови. Дождаться с Ситки горнеровских стволов и согнать стрелков со стены и вышки. Довести сапёров до ворот под щитами. Рвануть створки порохом. И не дать Котлеану увести людей лесом, пока мы будем ковыряться в проломе.
Эх, гранат бы мне ещё! Внутрь может прорваться только небольшая группа, им карманная артиллерия ох как не помешала бы. Но, во-первых, нынешние гренады на чёрном порохе сильно уступали гранатам ХХ века. А во-вторых, готовых нет, а делать не умеем. Даже корпуса лить пока не получится, даже чугунки выходят кривыми и все в раковинах.
И тут меня осенило. Ведь у меня за время путешествия и жизни здесь скопилась дикая куча пустых стеклянных бутылок! Что, если сделать аналог «коктейля Молотова»? И внутрь не только горючую смесь, но и заряд пороха засунуть? Да, не граната, и даже не гренада, но всё равно лучше, чем ничего, верно?
Быструю бату отправили в тот же вечер: гони и вези. Баранову заказали порох, «бутылочные гренады» и мастеров, приложил только свои соображения на тему, как это сделать; Горнеру — всё готовое нарезное оружие и себя в придачу. Резанову сообщили, что крепость найдена, и заранее испросили соизволения на штурм.
Пусть одобряет, хрен с ним! Ему полезно, а мне не жалко.
Пока с Ситки везли порох и прочее, я попробовал обойтись без этого. Внутри сидели наши пленные. Значит, сперва торг. В девяностые это называли «перетереть».
Посредником стал сухой длинный старик с выбитым зубом — из рода, который весной дал нам заложников. Обе стороны имели основания ограниченно доверять ему: двое племянников сидели аманатами на Ситке, а сват — у Котлеана. Врать такому невыгодно с обоих концов.
Озвучил наши условия: отдать русских и алеутов, сказать, кому продали остальных, выдать Котлеана и дать аманатов от воевавших родов. Тогда прочие сохранят жизнь, семьи и добро. Отдельно обозначил, что скво и детей в полон не берём, сложивших оружие не режем. Кому сулят смерть при любом раскладе, тот дерётся до конца. Старик ушёл утром и вернулся к вечеру с ответом Котлеана.
Русским очистить его землю, аманатов отдать, врагов его оружием и медью не кормить. И — отдельным пунктом, с расстановкой — выдать ему Кетля.
Про пленных он ответил что русских у него нет. Ну и наглый же хрен! Бабу в сарафане я видел в трубу своими глазами!
Пока Фрол переводил, лицо Кетля темнело. Он выслушал до конца и бросил одно слово, которое толмач переводить не стал, но догадаться было несложно. Требовать выдачи союзника — это даже не наглость и не борзость, а хуцпа какая-то. Что-то вообще запредельное.
Старик сообщил и кое-что интересное. Умирать за молодого вождя рвутся не все, старшие требуют принять хотя бы часть условий. Зима на носу, ртов вдвое больше, чем крепость может прокормить. Котлеан опирается на полусотню ближних, тех, кому в случае мира отвечать головой.
Последнее я передал через старика прямо:
— До завтра! После первого выстрела прежних условий не будет.
Котлеан ответил ещё короче: пусть, дескать, русские приходят.
— Придём, — сказал я. — Непременно придем, раз вы так приглашаете. Вы, главное, сами никуда не уходите!
Канонерка пришла к устью на четвёртый день сильно перегруженной.
Привезли порох, свинец, инструмент, двух кузнецов, мои «коктейли Молотова» и Горнера. Пять вёрст до лагеря пришлось весь груз тащить на плечах, и я порадовался, что не потребовал пушку: бочонок человек донесёт, сто пудов — нет. В пакете от Резанова семь с половиной страниц занимал замысел кампании, разработанный лично камергером. Практическая часть уместилась в строке: штурм разрешаю. Её я и прочёл.
Тэ-э-эк-с. Горнер испортил больше стволов, чем сделал, но управился вдвое быстрее им самим назначенного срока.
Из семи стволов один разорвало на пробе — хорошо, что закрепили в станке, а не держали в руках, пальцев бы мы недосчитались. Ещё два дали кривые нарезы. Годными оказались четыре.
— Заряжать медленно, — предупредил Горнер. — Пуля идёт туго, с пластырем и шомполом. В ближнем бою это дубина. Но на трёхстах шагах попадание уже не будет случайностью.
Раздали лучшим: двоим промышленным, боцманмату с «Елисаветы» и Тыгаку. Себе я оставил Бейкера с оптикой, к которой привык.
Испытание провели одно: доска шириной в плечи на дистанции до надвратной вышки. Промахнулись двое из пяти. Тыгак, прежде нарезного не видавший, положил пулю в край доски и остался страшно доволен. Меня результат устроил. Перебить защитников на стене и вышке мы не сможем, но загнать их за брёвна — точно выйдет!
«Коктейли» у них получились и даже работали. На том достоинства кончались.
Вес изделий заметно отличался, фитили горели, как бог на душу положит. Одна учебная рванула на счёт «пять» вместо «десяти».
Получили их шестеро специально отобранных метальщиков. Я в шутку обозвал их гренадерами. Кличка прижилась, и к утру шестеро держались так, будто их произвели в спецназ Его Величества.
Сапёрам заготовили щиты: три слоя досок вразбег, сверху мокрые шкуры. Тяжёлые, зато держат стрелу. Из ивняка вязали фашины для канавы у створок. Заряд Сукин собрал в бочонке и дважды переделал укупорку.
К ночи окончательно расписали роли.
Стрелки чистят вышку и настилы, затем Сукин ведёт сапёров к воротам. Он же отвечает за заряд, гренадеры бросают свои снаряды в пролом. Акаитчо запирает боковые выходы, Кетль держит реку и тропу. Резерв стережёт лагерь, пленных и подвоз.
Из-за последнего пункта мы чуть не поссорились.
— По бабам и детям не стрелять. Дома не жечь. Грабежа до конца боя не начинать. Пленных искать сразу, как войдём.
Акаитчо через Фрола уточнил, правильно ли он понял, что добычи не будет вовсе. Кетль спросил то же, только вежливее.
Пришлось объяснить: добычу поделим после боя. Крепость, разнесённая в первый час, не даст ни пленных, ни мира, ни брёвен, ради которых всё затевалось.
В конце концов, они согласились, хоть и с явным недовольством.
Туман погубил бы нашу затею: вышки в молоке не разглядишь. Погода выдалась подходящая — низкая облачность, сырость, слабый ветер поперёк. Дым будет сносить, и это тоже важно.
Перед рассветом лагерь молчал. Люди перематывали портянки, ощупывали кремни. Ефимка трижды проверил мою пороховницу и на четвёртый получил по рукам. В такие часы делать нечего, а башка продолжает работать, вот и лезет в неё всякая ерунда.
Защитники нас ждали, народу на настилах прибавилось, над воротами торчали головы, уверен, что и створки изнутри подпёрли брёвнами.
Акаитчо начал первым, на дальней стороне. Его люди пошумели, показались, откатились и вышли снова. Кетль вдалеке отсюда запер своими батами речные выходы.
Котлеан растянул своих по всему кругу. Главный удар мои стрелки нанесли с трёхсот шагов безо всякого предупреждения.
Боцманмат промазал: пуля ушла в бревно на локоть ниже головы. Второй стрелок зацепил кого-то на настиле — тот дёрнулся, схватился за бок и исчез.
Нарезной ствол, и вправду, заряжается вдвое дольше: пулю с пластырем надо загнать шомполом. Зато после третьего выстрела мы пристрелялись, и вышка с вершиной стены начали пустеть.
Я снял двоих — лёжа, с сошки, через оптику, дождавшись, пока человек встанет во весь рост. В трубе он казался большим и близким, будто на ярмарке. Скучная работа, и лучше о ней не думать.
Котлеан сообразил быстро: защитники ушли за брёвна и стали показываться на секунду — высунулся, глянул, убрался. Отвечали они из мушкетов, но с такой дистанции гладкий ствол кладёт пулю как получится.
Тем более что спокойно целиться им не давали. А большего не требовалось.
— Щиты вперёд! — рявкнул Сукин.
Из-за валежника выползла на луг наша неповоротливая черепаха: три щита, за каждым по четверо, сапёры с бочонком в середине, за ними — мои гренадеры.
Сверху ударили сразу, как только «черепаха» приблизилась на достаточное расстояние. Стрелы втыкались в мокрую шкуру и обвисали, а вот пуля прошила крайний щит навылет и достала несущего. Мужик сел, зажимая бедро, строй встал.
Три секунды никто не двигался.
— Держать! Не бросать щит! — Сукин был уже там, у левого края. — Второй номер на его место! Фашины вниз!
Раненого вытянули за щит, место заняли, ивняк полетел в раскисшую канаву. Черепаха дёрнулась и поползла дальше.
Я лежал за сошкой и стрелял по вышке. Полгода назад я полез бы в этой черепахе первым — показать удаль. Нынче же лежал в ста шагах, тщательно целился, и каждый мой выстрел значил больше лихости у ворот.
До створок черепаха доползла, но в мёртвую зону под вышкой встала лишь краем. Колоши дико завыли, сверху на наших посыпались камни, обрубки, копья и головни. Мокрые шкуры шипели и воняли палёной шерстью.
Гренадеры бросили за ворота три бутылки. Первый «коктейль» не сработал, фитиль погас в полёте, но оставшиеся два рванули, и внутри заорали, взметнулся язык пламени, после чего мешать нападающим оттуда перестали.
Сапёры подкатили бочонок к основанию правой створки, подпёрли фашиной и вывели фитиль на длину руки. Запалили. Фитиль прошипел вершка три, дошёл до сырого места, куда с вышки плеснули водой, и погас. Сукин увидел это раньше всех и заорал так, что перекрыл стрельбу.
Защитники полезли обратно на настилы: внизу возятся, можно бить спокойно. Один щит разъехался, доски держались на мокрой шкуре, как бельё на верёвке. Панцирь «черепахи» обзавёлся широкой пробоиной.
— Отходи! — рявкнул Сукин. — Отходи, второй раз пойдём!
Черт! Отойти — начинать всё сызнова: стена уже проснулась, один щит выбит, внезапности больше не будет.
Но тут от щита отделился человек и полез обратно к воротам.
Это был Ванька Косой — тот самый, кому на лесной приманке прострелили плечо. Рука ещё висела на перевязи, и он одной левой обрезал сгоревшее, оголил сухую сердцевину и запалил фитиль заново, укоротив почти вдвое.
Вдвое! Оставалось секунд десять.
Так он ещё и не побежал. Вместо этого наш герой пятился задом, волоча щит перед собой. Его ухватили за шиворот и втянули за фашины.
Горит шнур или опять потух? Все уставились на створки; я тоже забыл про вышку, считал и сбился на седьмом.
— БА-Б-БАХ!!!
Эх и рвануло же, твою мать! Все окутало густым дымом, сквозь который доносились лишь вопли раненных и завывание оставшихся в живых дикарей. Когда дым развеялся, оказалось, что ворота выбило понизу. Правая створка сорвалась с петли, ухнула внутрь и легла, левая перекосилась и повисла. В дыму открылся проём, узкий и кривой, а за ним, шагах в пяти, тянулся второй заслон из брёвен.
Сукин не дал нам опомниться.
— Топоры в пролом! Гренадеры — за баррикаду!
Последние бутылки ушли через завал и в него, топорники полезли расчищать створку, а Акаитчо, услышав взрыв, дал общий сигнал, и атна навалились со всех сторон разом.
В пролом проникали по одному, и первых враги обстреливали сверху. Двое легли прямо в дыре, закупорив её телами, пока их не оттащили за ноги. Я перенёс огонь на край настила.
Справа мелькнули синие рубахи. Моряки нашли приставную лестницу, по которой защитники поднимались на вышку, и полезли наверх.
Схватка наверху длилась не больше минуты. Гренадеры очистили ближний настил, и мешать морякам оказалось некому. Вскоре боцманмат уже махал над воротами шапкой.
С помоста открылась внутренняя сторона стены. Мы ударили вдоль настилов, и защитники побежали с ближних участков, а в пролом уже втягивалась основная масса атакующих.
Бой переместился внутрь крепости, и тут начался опасный бардак. Кто-то ещё бил из-за углов, другие тащили своих к дальней ограде, индианки с ребятишками выли между бораборами. У бокового прохода десяток воинов Котлеана разбирал завал, надеясь уйти в лес. Союзники уже присматривались к чужому добру.
— Не рассыпаться, мать вашу! — заорал я через Фрола. — Котлеан! Пленные! Кто оружие бросил — не трогать!
Акаитчо перекрыл боковую тропу, начали подходить люди Кетля, он решил, что оставшихся для контроля за рекой хватит.
Котлеан нашёлся у самого большого дома, он собрал вокруг себя десятка полтора ближних, и явно намеревался пробиться к лесу. Судя по его реакции, он меня не только разглядел, но и узнал. Вождь выдернул из-за пояса мой лепаж и выстрелил через двор, шагов с тридцати. Пуля щёлкнула в столб навеса, в полуаршине от моего плеча.
Неудивительно! Из дуэльного пистолета через дым, по движущейся мишени — тут бы и Вильгельм Телль осрамился. Второго ствола при нём не оказалось. Пока Котлеан совал разряженный лепаж за пояс и разворачивался к своим, слева вышел Кетль.
Схватка вышла короткой и грязной. Один из людей Котлеана получил древком по голове и осел; Кетль ушёл в сторону, ударил снизу, кто-то добавил топором. Молодой вождь тлинкитов рухнул на землю.
Кетль наклонился, убедился и восторженно заорал что-то на всю крепость. Фрол повторил по-тлинкитски и по-русски; крик покатился по дворам. Сопротивление стало быстро стихать. Трое ближних кинулись мстить, но их быстро пристрелили. Старшие начали бросать оружие; люди садились на землю и клали руки на колени.
Кетль потянулся за ножом. Первым делом снял скальп, забрал себе. Затем отрезал голову, подцепил за челюсть, протянул мне.
Омерзительное зрелище.
— Ты ее хоть в мешок засунь. И, эта… Пусть сперва подтвердят, что это он. Двое чужих и столько же наших.
Вскоре два «наших» и двое пленных тлинкитов сообщили, что это действительно Котлеан. Лепаж мне подали, обтерев о траву. Проверив замок, я продул полку и сунул оружие за пояс. Своё вернул — и ладно!
Кетль стоял рядом и ждал. Фрол пояснил:
— Он говорит: обещана тысяча.
Блин. А я и забыл было, что обещал деньги за голову Котлеана.
Правду сказать, тут платить было не за что. Я–то объявлял награду, имея в виду, что Котлеана грохнут без всякого моего участия. А тут получилось, что мы все сделали, организовали штурм, а теперь еще и плати этому охламону.
Но, подумав, решил — черт бы с ним. Я золотом на его острове возьму много больше чем сейчас заплачу.
— Да, подтверждаю. На Ситке отдам!
Кетль коротко кивнул. А голову я, кстати, сразу же нашел куда пристроить.
— Горнеру отдайте. С учёными потом сочтёмся: они за череп медведя мне месяцами душу мотали, а тут — целый вражеский вождь!
Ещё с полчаса бой догорал по углам: в двух домах отстреливались, у дальней ограды кололись, по крепости уже искали, что плохо лежит.
У атна с этим родом счёты в три поколения, люди Кетля помнили сожжённые стойбища, наши искали угнанное добро. Ещё четверть часа самотёка — и в крепости не останется с кем заключать мир.
Акаитчо осознал, и начал приводить своих в чувство. Кетль, разжившийся головой кровника и тысячей рублей, записанных в ведомости, тоже орал на всю округу, чтобы кончали резать. Ему теперь мир был выгоднее добычи.
Из ближнего дома вышла женщина и начала распоряжаться. Немолодая, прямая, с тяжёлой седеющей косой. Местные ей не перечили. За ней тянулись шестеро ребятишек, которых она вывела, будто шла плановая эвакуация.
Повинуясь её командам, бабы начали заливать загоревшуюся кровлю, а двух стариков она направила таскать раненых. Наших, сунувшихся к её порогу, отогнала одним взглядом. Потом встала над мужчиной с распоротым бедром — тем самым, которого выволокли из свалки у ворот.
Раненым оказался Наакан — один из старших вождей, приведший к Котлеану свой род.
Акаитчо подошёл, чтобы убрать своих от её дома, и бросил им несколько слов через плечо — на своём языке. Женщина обернулась и медленно, с заметным даже для меня акцентом, заговорила на языке атна.
Вождь замер, шагнул ближе и что-то спросил. Она отвела ворот рубахи. От ключицы по плечу шла старая синеватая наколка — родовой знак, какой я видел у Акаитчо и его сестёр.
— Я с Медной, — сказала она. — Меня взяли девочкой. Мать моя — Серая Выдра. Меня зовут Звонкая.
Акаитчо молчал. За полгода я видел его у медведя, в бою, под пулями — слова у него находились всегда. Теперь лицо изменилось так, что вокруг притихли.
Когда её увели, ему едва исполнилось пять лет. Двоюродную сестру он не помнил; в роду о ней двадцать лет говорили вполголоса.
Так вот кому предназначался колокольчик с Медной. Старуха заказывала память по дочери, которую двадцать лет считала мёртвой. А имя Звонкой дал железный собачий колокольчик, оставленный пришлым мужиком ещё до её рождения.
Мне ярко припомнилась зима. Мы спешили, но сделали четыре отливки, испортив заветную ложку Степанова отца. Я тогда с ума сходил от злости, что можем опоздать на корабль.
Общались мы через Фрола и толмача-атна, по-русски Звонкая не знала ни слова.
Её привезли пленницей, первые годы она была никем. Родила двоих. Потом Наакан взял её в жёны, и со временем она стала старшей женщиной в доме. Нынче у неё двое взрослых сыновей, три дочери и шестеро внуков.
Акаитчо, наконец, заговорил. Мать жива и ждёт все двадцать лет. Дорога открыта, наши суда ходят, он сам отвезёт её домой.
Звонкая слушала внимательно и долго молчала.
— Как я своих брошу-то? — перевёл Фрол. — Голодно сейчас и порядка нет!
Говорила она спокойно, будто отказывала в мелкой просьбе. Мужа, детей и внуков не бросают; половина тех, кого она вывела из огня, осталась без крыши, а зима на носу.
Мы пришли освобождать пленницу, и я уже представлял её встречу с матерью. А передо мной стояла хозяйка большого дома, бабушка нескольких внуков. Наше освобождение опоздало на двадцать лет.
За двадцать лет здесь выросла её семья. Но отказала она не во всём, взялась уговорить старших сложить оружие и поручилась, что русских пленниц выдадут нынче же, а по проданным соберут сведения, кому их свезли. Добавила, что весной, как встанет вода, придёт на Медную с детьми и внуками, чтобы мать поглядела.
Вот так, не «вернусь», а «покажусь».
Удивительное дело, но эта пленница-атна, Звонкая, очень успешно смогла помирить все роды. Она смогла убедить своего мужа Наакана. Его слушали старшие, он слушал Звонкую. Условия согласовали достаточно быстро. Русских и алеутов выдать, по проданным — назвать покупателей. На Ситку и лесные партии не нападать, от главных родов дать аманатов. Оружие и имущество Котлеана мы забираем, а прочее остаётся хозяевам. Жён и детей не трогаем, желающим работать платим рыбой, железом и медью.
Пленниц отдали в тот же вечер: двух алеуток и женщину в сарафане. Звали ее Прасковья. Ее взяли на Кадьяке еще шесть лет назад. С мужиками-пленниками оказалось сложнее. Их было двое, и обоих ещё в позапрошлом году свезли куда-то на юг, дальше по проливам, где продали за ружья и сукно. Рыжего запомнили особо: толковый мужик, у прежних хозяев готовил зелье для ружей. Потому его и берегли.
Это и мне ценно, зелейного мастера я буду искать хоть до Калифорнии.
Затем разделили добычу. Атна взяли плату и часть оружия, люди Кетля — оговорённую долю и награду за вождя. Тысячу я снова подтвердил при всех.
Часть припаса оставили побеждённым: голодная зима у бывшего противника означала бы новую войну.
Акаитчо собирался домой, и я предложил ему заработать по дороге.
— Зайди в Якутат. Постой там со своими на виду.
— Ещё война — ещё плата! — деловито ответил вождь.
— Там лучше без войны. Но оружие покажите.
Он подумал и согласился. Полторы сотни атна у поста и весть о гибели Котлеана сделали для мира больше трёх канонерок: многие роды вернули пленных и прислали аманатов.
На Ситке нас встретили победителями. Резанов принимал доклады с видом автора замысла, исполненного точно и в срок. Крайне воодушевленный победой, он объявил, что устраивает праздник.
Реально, в Ново-Архангельске с размахом начал готовиться триумф в честь победы. Готовилось угощение, Лангсдорф и Горнер обещали устроить фейерверк и какой-то сюрприз.
Пока начальство намеревалось праздновать, Кусков размещал с полсотни новых работников из только что замиренных родов. В результате бок о бок работали русские с людьми Кетля и те, кто ещё недавно стрелял по нашим батам и щитам. Кормили одинаково — рыба, каша, по субботам ром или байцзю; заработок писали в ведомость, выдавали по окончании работ.
И через несколько дней стал свидетелем такой картины. Двое таких сидели на бревне и обедали. Фрол шёл рядом со мной и вполголоса переводил для собственного удовольствия.
Один спрашивает другого: а чего мы, к слову, с русскими воевали? Кормят. Платят. Ткань дают.
Второй пожевал, подумал и отвечает:
— Дураки были!
Вот ради этого, пожалуй, и стоило крутиться и воевать.