Глава 10. Люди, которые избегают друг друга

После расставания Даниил взял отпуск и уехал, не сказав куда. Я не спрашивала. Наверное, потому, что не имела права, а может, просто боялась услышать: ему нужно место, где не будет ни меня, ни брата.

Он вернулся через три недели — загоревший, похудевший и внешне почти прежний. Снова улыбался сотрудникам, шутил на совещаниях, легко подхватывал разговор, если в переговорной повисала неловкая пауза. Со стороны могло показаться, что поездка помогла ему прийти в себя.

Только я слишком хорошо знала его прежнюю лёгкость, чтобы не заметить разницы.

Раньше Даниил смеялся всем лицом, а теперь улыбка появлялась на губах и почти не касалась глаз. Он здоровался со мной спокойно, обсуждал документы, иногда даже позволял себе короткую шутку, но всегда уходил раньше, чем разговор мог стать личным. Между нами больше не было близости, возникшей однажды возле кофейной стойки и долго казавшейся чем-то естественным, почти незыблемым.

Осталась вежливость двух людей, которые слишком многое знали друг о друге и теперь старательно делали вид, будто им достаточно рабочих вопросов.

С Максимом всё сложилось ещё хуже.

Он будто выстроил между нами систему коридоров, писем и чужих голосов. Задачи передавал через руководителей отделов, замечания присылал по почте, хотя наши кабинеты находились на одном этаже. Если мы случайно встречались возле лифта, он говорил «добрый день» и смотрел на табло над дверями с такой сосредоточенностью, словно от смены цифр зависела судьба компании.

Первое время я убеждала себя, что так лучше. Даниилу и без нас больно, а любое сближение с Максимом выглядело бы почти предательством.

Но недели шли, и правильное расстояние всё сильнее напоминало наказание.

Я замечала его отсутствие раньше, чем присутствие других. Знала, когда он уходил на совещание, слышала шаги в коридоре и каждый раз злилась на себя, если сердце откликалось прежде, чем я успевала понять, кто идёт. Иногда Максим проходил мимо стеклянной стены моего кабинета, не поворачивая головы, и от такого намеренного равнодушия становилось больнее, чем от открытого отказа.

Однажды я не выдержала.

Дождалась, пока из его кабинета выйдет финансовый директор, и вошла, не постучав. Максим поднял голову от документов. На лице не отразилось ни удивления, ни раздражения, только пальцы медленно отпустили край страницы.

— Нам нужно поговорить.

Он закрыл папку, но не предложил сесть.

— Если вопрос касается проекта, я слушаю.

— Не касается.

Тогда Максим встал. Между нами оставался широкий стол, и я вдруг подумала, что он специально держит его как последнюю границу.

— Значит, разговор лучше отложить.

— Мы откладываем его несколько месяцев.

Он отвёл взгляд к окну.

Я сказала, что Даниил сам решил закончить наши отношения, что я не уходила к другому и не пыталась использовать расставание как повод приблизиться к нему. Слова звучали резче, чем хотелось, потому что за ними стояли недели молчания и унизительное ощущение, будто меня признали виновной без права объясниться.

— Вы смотрите на меня так, словно я разрушила вашу семью, — закончила я. — Хотя почти не смотрите.

Максим провёл большим пальцем по ручке, которую всё ещё держал.

— Я не считаю вас виноватой.

— Тогда почему избегаете?

Он мог снова сказать о Данииле, работе или времени, которое всем нам требуется. Я ждала любого разумного ответа, но Максим молчал так долго, что напряжение стало почти физическим.

Наконец он положил ручку на стол.

— Потому что рядом с вами мне всё труднее помнить, чего нельзя хотеть.

Сердце ударило тяжело, почти болезненно.

Я обошла край стола, сократив расстояние на несколько шагов. Максим сразу напрягся, хотя не отступил.

— И чего же вы хотите?

Он посмотрел на меня. Впервые за многие месяцы — прямо, без привычной защиты и официальной холодности. В его взгляде было столько усталости, что мой гнев начал таять, оставляя после себя совсем другое чувство.

— Алиса, не надо.

— Мне нужно услышать.

— Вам кажется, что один честный ответ всё изменит. Ничего он не изменит. Только окончательно разрушит то, что ещё осталось между мной и братом.

— Даниил уже всё понял.

— Понять и принять — не одно и то же.

Максим подошёл к двери и открыл её. Жест мог показаться холодным, если бы пальцы, державшие ручку, не побелели от напряжения.

Я вышла, не добившись признания. Только теперь оно уже не требовалось. Несказанные слова остались между нами и звучали громче любых прямых объяснений.

Следующие месяцы мы существовали рядом, продолжая соблюдать придуманную Максимом дистанцию. Иногда мне казалось, что она нужна уже не Даниилу, а ему самому. Старший из братьев умел выдерживать почти любое давление, но рядом со мной почему-то выбирал отступление.

Даниил постепенно снова начал разговаривать с ним по работе. Их голоса порой доносились из переговорной: спокойный голос Максима, более живой — Даниила. Ни прежних шуток, ни привычных перебранок я не слышала. Вне офиса они почти не встречались.

Елена Александровна ничего не спрашивала. Лишь однажды позвонила мне по рабочему вопросу, а в конце тихо сказала, что давно не может собрать сыновей за одним столом. Я не знала, что ответить, и она поспешила сменить тему, словно сама пожалела о признании.

К декабрю завершалась работа над загородным комплексом. Перед сдачей оставалась последняя проверка: документы, технические помещения, замечания управляющей компании. Ехать должны были мы втроём.

За день до выезда Даниил появился в моём кабинете. Он не садился, только остановился возле стола и сообщил, что утром Максим заберёт меня у дома.

Я подняла голову от отчёта.

— А ты?

— Встреча с банком. Постараюсь закончить к обеду и приеду следом.

— Даня…

— Не надо. Завтра у нас работа. Максим проверяет техническую часть, ты закрываешь документы, я приезжаю позже. Постарайтесь хотя бы несколько часов не мучить друг друга молчанием.

На следующее утро Максим ждал возле подъезда.

Снег ещё не шёл, но небо было низким, тяжёлым, и фонари отражались в сером воздухе размытыми пятнами. Максим вышел из машины, забрал мою сумку и открыл передо мной дверь.

Мы обменялись сдержанными приветствиями, словно не было разговора в его кабинете и фразы, после которой я несколько ночей почти не спала.

Первые полчаса нас спасала работа. Мы обсуждали документы, спорили о сроках устранения последних замечаний, проверяли список вопросов для управляющей компании. Потом темы закончились, и в машине осталось только ровное гудение двигателя.

Я включила радио, больше ради чужих голосов, чем ради музыки. Максим почти сразу убавил звук, а потом выключил совсем.

— Мешает сосредоточиться.

— На пустой трассе?

Он кивнул на лобовое стекло.

Пошёл снег.

Сначала лёгкий, редкий, почти красивый. Белые точки быстро таяли на стекле, и дорога ещё оставалась чистой. Через полчаса ветер усилился, поля по обеим сторонам исчезли за серой пеленой, а дворники начали двигаться быстрее.

Максим держал руль обеими руками и не отрывал взгляда от трассы. Иногда я замечала, как напряжены его плечи. Мне хотелось сказать что-нибудь обычное, безобидное, спросить о работе или матери, но любое слово казалось слишком личным после стольких месяцев молчания.

В какой-то момент он протянул руку к панели, прибавляя тепло. Я ничего не просила, однако Максим заметил, что я растираю замёрзшие пальцы.

Так он заботился всегда. Без вопроса, без красивых обещаний и без возможности поблагодарить, не превратив простой жест во что-то большее.

На объекте нас сразу поглотила работа. Комиссия переходила из помещения в помещение, управляющий задавал вопросы, техническая служба спорила из-за формулировок в актах. Максим держался рядом, но обращался ко мне только по делу. Несколько раз наши руки почти соприкасались над документами, и каждый раз он первым отступал.

Даниил писал, что встреча затягивается. Сначала обещал выехать после обеда, потом сообщил, что освободится не раньше пяти.

К пяти часам метель усилилась настолько, что за окнами уже не было видно парковки.

Представитель управляющей компании вернулся после разговора с дорожной службой и сообщил, что трассу перекрыли. На подъёме произошла авария, видимость почти нулевая, и до утра никого выпускать не будут.

Максим ещё несколько минут выяснял, существует ли объезд, однако ответ оставался прежним. Нам выдали ключи от номеров на разных этажах и предложили спуститься в ресторан, пока кухня не закрылась.

Я уже вошла в лифт, когда телефон завибрировал.

Сообщение было от Даниила.

«Спроси Максима, почему он до сих пор один».

Я перечитала короткую фразу несколько раз, чувствуя, как к лицу приливает тепло.

Рядом Максим тоже смотрел на экран. Его выражение почти не изменилось, но я заметила, как он медленно вдохнул и убрал телефон в карман.

— Он вам написал?

— Да.

— Что именно?

— Ничего важного.

Двери открылись на моём этаже. Я не вышла.

— Покажите.

— Алиса, не надо.

— Тогда я тоже не покажу своё сообщение.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. Потом Максим нажал кнопку первого этажа. Лифт снова тронулся, и от тихого движения кабины мне стало не по себе. Нас окружали зеркальные стены, в которых отражались два человека, старательно державшиеся на расстоянии, хотя свободного места между ними почти не осталось.

В холле было пусто. За панорамными окнами бушевала метель, снег летел горизонтально, а припаркованные машины уже превратились в белые силуэты.

Максим остановился у окна, достал телефон и протянул мне.

«Спроси Алису, почему после нашего расставания она избегает не меня, а тебя».

У меня дрогнули пальцы.

Я молча показала своё сообщение. Максим прочитал, и его взгляд на мгновение задержался на экране дольше необходимого.

Почти сразу телефоны завибрировали снова.

«Когда сможете честно ответить на вопросы, жду вас на разговор».

Внутри поднялось странное чувство — смесь обиды, благодарности и растерянности. Даниил вмешивался в то, чего мы оба боялись коснуться, но делал не ради красивой жертвы. Он просто устал быть причиной нашего молчания.

Максим убрал телефон.

— Он не должен был так делать.

— Возможно, ему надоело смотреть, как мы прячемся.

— Мы не прячемся.

Я посмотрела на него, и он сам понял, насколько неубедительно прозвучал ответ.

— Вы несколько месяцев ходите по лестнице, лишь бы не ехать со мной в одном лифте.

На лице Максима появилось выражение человека, которого поймали на слишком очевидной лжи.

— Полезно для здоровья.

Я рассмеялась. Нервно, почти беззвучно, но спустя секунду Максим тоже улыбнулся.

Всё напряжение не исчезло, только стало другим. Не стеной, а тонкой нитью, натянутой между нами и готовой оборваться от одного неверного движения.

Мы снова замолчали. За окном не было видно дороги, по которой можно уехать. Не осталось рабочих вопросов, которыми можно прикрыться, и людей, рядом с которыми следовало соблюдать дистанцию.

Только пустой холл, метель и два сообщения, на которые рано или поздно всё равно пришлось бы ответить.

— Ресторан скоро закроется, — сказала я. — Поужинаем?

Максим посмотрел на снег, словно в белой пелене ещё могла появиться возможность отступить.

Потом перевёл взгляд на меня.

— Поужинаем.

Он произнёс одно слово, но впервые за несколько месяцев оно не прозвучало как очередная попытка поставить между нами границу.

Скорее как согласие наконец остаться.Ух! Горячо!