С отправкой Вани решили не мешкать. Мать тотчас пошла к старосте за лошадью, чтобы отвезти сына к бабушке в Островное: она делала это для отвода глаз, чтоб не вызвать в селе лишних разговоров. Мало ли что могут подумать: время-то неспокойное.

Как только мать ушла, сержант подполз к крохотному оконцу, в которое проникал тоненький луч света, и попросил Ваню подать ему полевую сумку. Он осторожно извлек из нее карту, развернул ее и сказал:

— Смотри сюда и запоминай.

Ваня склонился над картой, и глаза у него разбежались. Вся карта была разрисована ромбиками, квадратами, треугольниками, просто линиями, разными кружками, а в двух местах даже самолетики и парашютики нарисованы. Но сколько Ваня ни разглядывал карту, так и не понял, для чего все это сделано.

Сержант озабоченно посмотрел на мальчонку:

— Ничего не понял?

— А чего тут понимать. Так и я нарисую.

— И я думаю, что нарисуешь. Но ведь дело не в том, как нарисовано, а что обозначает каждая фигурка, линия, штрих. Будешь знать, что значит вот этот ромбик или квадратик, ну и все остальное, тогда и карту без запиночки прочитаешь. Ясно?

— Ясно, но ведь тут вон сколько нарисовано! Попробуй все запомнить. Голова во как распухнет, — Ваня развел руками.

— Ничего, давай-ка попытаемся, может, запомним. Смотри и соображай. В Островном бывал?

— Еще бы не бывать, когда у нас там бабушка живет. Мы с папой и мамой каждый праздник к ней ездили. А еще на именинах были.

— Днем ездили или ночью?

— Всяко приходилось. Больше днем, а один раз, когда папе надо было сеялки ремонтировать, не стали утра ждать, ночью поехали. Знаете, как ночью страшно ехать! Едем, а волки под каждым кустом стоят и щелкают зубами: чак-чак-чак-чак! А какие у них глаза, просто ужас! Вот такие! — Ваня сделал пальцами круг. — А как светят — у-у-у, как свечи. Только огоньки не красные, а зеленые.

— А еще что заприметил?

— Чего там заприметишь, — пожал плечами мальчик, — там и смотреть-то нечего, кругом лес да болото и еще протоки. Как только за поскотину выедешь, сразу болото. До самого Островного гать.

— Верно. От вас до Островного двадцать километров, пятнадцать из них болото. Ну, а еще что видел?

— Что? — Ваня почесал кончик носа. — Что же еще там есть? Ага, вспомнил. Еще речка есть, Чернушкой называется, малюсенькая такая, а мост длинный-длинный… Потом у Коровьего брода есть мост и еще у волчьих ям, и…

— И еще два моста, — подсказал сержант и поставил кончик карандаша на две линии с усиками, — это один мост. Вот другой, — кончик карандаша перескочил на две другие линии. Ну, а это — третий, вон тот — четвертый, а всего, стало быть, пять. Что получится, если все их взорвать?

— Что? — Ваня опять почесал кончик носа. — Ага, понял. Из Островного тогда к нам через Погорелку придется ехать, вот что.

— А почему тут не поедут?

— Ну, и смешной же вы, товарищ сержант. Да если сломать мост через Чернушку, то ее ни в жизнь не переедешь. Она хоть и узенькая, а здорово глубокая. А у Коровьего брода вовсе не проехать. Папа говорил, там болото засасывает.

— Выходит, фашистам остается одна дорога — через Погорелку. Посмотрим, куда они поедут, — карандаш заскользил по карте. — Ничего себе, крючок солидный, километров сто с хвостиком, и не по шоссе, а полевыми дорожками. Это тебе не по асфальту, по рытвинам и ухабам не разгонишься.

— Конечно, и такая даль, на машине в день не доедешь, а на лошади надо три дня добираться, а то и больше.

— Совершенно верно. Дорога удлинится, у немцев тылы отстанут. На передке боеприпасов и продовольствия не будет. Тут фашиста и лупи в хвост и гриву. А в Яковлевке ты бывал? — сержант вскинул на Ваню глаза.

— Еще бы. Мы с папанькой в райком партии ездили, сам секретарь райкома с ним советовался. Папка кузнецом в нашем колхозе был. А еще я один на Воронке с пакетом в РИК гонял.

— В Яковлевку, кажется, одна дорога?

— Не, две. Одна зимником, другая — летником, — пояснил Ваня.

— Зимник не в счет. По нему в летнюю пору пешком еще туда-сюда, а на лошади, автомашине или танке — не суйся. Остается шоссе, а оно тоже лесом и болотом идет. Глянь-ка сюда, — сержант опять склонился над картой. — Устрой вот тут завал, — кончик карандаша встал на синий квадратик, — а здесь второй и строчи по фашистам из пулемета. Да и танковую колонну ничего не стоит подкараулить и расшлепать.

— Вот здорово-то будет, — подскочил Ваня и, помедлив, показал на квадратик: — Выходит, этот квадратик — место, где надо завалы делать.

— Точно. Хвалю за сообразительность. Из тебя, браток, дельный будет разведчик. Но это не все, поехали дальше.

Сержант опустил кончик карандаша в центр окружности, потом перенес его на жирную ломаную линию. Но все эти знаки уже не были для Вани секретом. Вон те ромбики — пути движения немецких танков. Окружности — узловые станции. Треугольники, закрашенные синим цветом, — места минирования шоссейных и железных дорог. Нарисованные самолетики — фашистские аэродромы. Синие стрелы — движение гитлеровских войск. Красные — наших. Сплошная синяя линия — передовая немцев, красная — наша.

Присматриваясь к карте, Ваня догадался, что фронт далеко ушел от Заболотного на восток и остановился перед Смоленском.

— Товарищ сержант, — разгадав секрет тайнописи, сказал Ваня, — да ведь мы в прошлом году тут были! Туристский лагерь у нас тут был. Пришли к реке, разбили палатки и целый месяц тут жили. Река здесь узкая, мы без отдыха ее переплывали. Встанем утром, бултыхнемся, раз — и на том берегу. Тут еще деревня Андреевка есть. А рядом большущий лес. Если не знаешь дороги, в него не суйся — заблудишься. Но я, товарищ сержант, не заблужусь.

— А вдруг собьешься с пути?

— Нет. В Андреевке дружок у меня есть, Мишка Клювин. Мы с ним вдоль и поперек этот лес прошли, так что я в нем каждый кустик знаю. От Андреевки до передовой я с завязанными глазами дойду. Да и речку перемахнуть мне ничего не стоит. Товарищ сержант, а, может, мне Мишку с собой взять? Знаешь, он какой бедовый, просто ужас!

— Можно и Мишку взять, если он в самом деле бедовый. Но, — сержант нахмурился, — запомни. В нашем деле, чем меньше глаз тебя видит, чем меньше ушей слышит, тем лучше. Понял?

— А чего… — начал было Ваня и осекся. В избе послышался топот, потом откинулся люк, и в подполье спустилась заплаканная мать.

— Что с вами? — тревожно спросил сержант.

— Старосту хотела разжалобить, — утирая уголком платка глаза, сказала женщина, — да разве его проймешь. Не пойму, что стало с человеком. Как попугай, твердит одно и то же: комендант приказал никого из села не выпускать и все. Даже бумажку мне под нос сунул. Вот, говорит, читай приказ коменданта. Я говорю: читала, все заборы им дед Захар оклеил.

— А я не читал. Побегу, прочитаю, — Ваня рванулся к люку.

— Не ходи. Ничего там путного нет. Вышел за огород — расстрел. Остановился на улице с соседом поговорить — петля. Подал пленному кусок хлеба — шомпола. За все расстрелом да петлей стращают.

— Кабы только стращали, — произнес сержант.

— И то верно. Деда Захара вчера чуть не убили. Заставил его комендант приказ на заборы расклеить. Навел дед из муки клейстеру и пошел. А комендант то ли погулять вышел, то ли решил проверить, что делает старик. Подошел к заплоту, глядь: приказ вверх ногами висит. Нагнал он старика, вытащил пистолет, кричит: «Убью!». Ладно, что староста заступился, а то хоронить бы старика пришлось…

— Молодец старик, — похвалил сержант. — Ну, а как быть с Иванком?

— Как решили, так и будет. Завтра я всем расскажу, что староста не дал подводы, из-за его скупости пешком пришлось парня к бабушке отправить. А сегодня вечерком пойду и провожу его до Яковлевского свертка. Ну, — она уголком платка опять прикоснулась к глазам, тяжело вздохнула, — а там один пойдет.

— Не надо меня провожать, я сам дорогу знаю, — упрямо заявил Ваня, и голос его дрогнул. Но ни мать, ни сержант этого не заметили. Ваня же сказать не посмел, что лучше днем идти, чем ночью: все-таки, как ни говори, ночью боязно.

Сержант повернул голову на голос мальчика.

— Ванюшка, скажи по совести, боишься один идти или нет? Если боишься, Лукерья Петровна тебя проводит.

— Я же сказал, что нечего меня провожать. А бояться, — Ваня пожал плечами, — в своих местах — и бояться? Просто смешно.

— Верно, пусть немчура боится, а мы не из пугливых, — подбодрил Ванюшку сержант.

— Конечно, — согласился мальчик.

«За ночь я километров двадцать пройду. Зимник по просеке тянется, нигде не собьюсь. Да и днем сидеть не буду, передохну малость и вперед. Фашисты большаками ездят, а я лесом. Они в объезд, а я напрямки, живо дойду», — подумал Ваня, и мысль об этом так захватила его, что совершенно вытеснила из головы все страхи.

Сержант вновь склонился над картой и спросил:

— Ванек, ты все запомнил, что я тебе говорил?

— Все, товарищ сержант, — уверенно заявил Ваня.

Сержант улыбнулся. Ему все больше и больше нравился этот бойкий, сообразительный парнишка, и он, сержант Семенов, уже нисколько не сомневался, что его задание будет выполнено. Но все-таки еще раз решил проверить, все ли хорошо усвоил Ваня. Он подвинул к нему карту.

— Повтори, что я тебе говорил.

— Зачем? — пожал плечами Ваня.

— Затем, что у разведчика все должно быть вот где, — сержант пошлепал пальцами по своему лбу.

— А разве я карту не возьму?

— Возьмешь, но можешь ее не донести. Мало ли что в дороге случится. А то, что в голове, — донесешь. Давай повторяй.

— Как повторять, смотреть на карту или нет?

— Как хочешь, можешь смотреть.

— Я лучше смотреть буду.

— Ладно, — согласился сержант и приготовился слушать. А когда мальчик из слова в слово повторил все, что было нанесено на карту, сказал: — А теперь попробуй без карты.

— Есть без карты, — бойко ответил Ваня и по порядку, без единой запиночки, громко и внятно отчеканил все сначала.

— Молодец! — похвалил его сержант.

К вечеру небо заволокло тучами. А когда на Заболотное опустились сумерки, послышался тревожный шум сосняка. Вскоре на крышах изб и сараев затанцевали капли дождя.

— Пора, — тяжело вздохнув, сказала мать.

— Самый раз, — промолвил сержант, подал Ване трофейную плащ-палатку и добавил: — Ну, ни пуха, ни пера! — Он крепко обнял мальчика. — Жаль, что обезножел, а то гульнули бы мы с тобой Ванюха по немецким тылам. По душе ты мне пришелся.

— Еще увидимся, товарищ сержант, — ответил Ваня и не без робости шагнул к люку. Через минуту он вышел на крыльцо, скрипнул калиткой и очутился за оградой. Тотчас со всех сторон его обступила темная дождливая ночь.