По улицам Заболотного всю ночь тянулись воинские обозы. А утром, как только первые лучи солнца скользнули по крышам изб, со стороны шоссе послышался рев моторов. С каждой минутой он неотвратимо нарастал. Ваня подбежал к окну, распахнул створку: поднимая облака пыли, в село въезжали вражеские танки. Улицы тотчас заполнились гитлеровцами.

— Мама, немцы идут! — мальчик отскочил от окна.

— Немцы?!

Мать бессильно опустилась на лавку. В избу вошли двое с черными автоматами на груди. Один из вошедших, стройный, высокий белобрысый немец, сразу же протопал на кухню. Отбросил заслонку, заглянул в печь. Принюхался к запахам жаркого. Ловко вытащил чугунок, вывалил его содержимое в свой котелок и шагнул к сундуку. Ваня не успел и глазом моргнуть, как крышка сундука отлетела в сторону.

Другой солдат подошел к люльке, в которой спала Ванина сестренка Натка. Он внимательно посмотрел на румяное лицо девочки, вытянул губы в трубочку и чмокнул. Натка открыла глаза, посмотрела на незнакомого дядьку и пустила пузыри. Солдат с улыбкой обернулся к матери.

— Фрау, киндер гут. Ми, — солдат приложил ладонь к груди, — хаузен цвай киндер, мальшик и девошка. Ми ошень киндер скушна, — он опять склонился над люлькой и пощекотал Натку.

Высокий гитлеровец с лычкой на погонах что-то громко и отрывисто сказал, будто пролаял. Мать искоса наблюдала, как он торопливо совал в мешок вещи. «Вот ведь, видно, и у них всякие есть. Один грабитель, а другой человек как человек», — подумала она. И вдруг испуганно отшатнулась: улыбка исчезла с приветливого лица солдата, оно стало злым и хмурым. Как струна, вытянулся он перед ефрейтором, готовый выполнить любое его приказание. А тот, продолжая совать в мешок вещи, снова что-то сказал резко и отрывисто, будто расколол орех. Солдат вскинул вверх подбородок, коснулся вытянутыми пальцами правой руки виска, отвернулся от люльки, исподлобья посмотрел на женщину и строго спросил:

— Матка, яик, курка, мясло есть?

Мать чуть подалась вперед и дрожащим голосом ответила:

— Откуда оно, масло-то? Корова плохо доит, а у меня, сам видишь, семья. Детишек без молока не оставишь. О яйцах и говорить нечего. Последний десяток под парунью положила.

— Матка! — оборвал женщину гитлеровец и постучал пальцем по прикладу автомата. — Два килё мясла, три курка комендант шнель. Бистро, бистро!

Мать взмолилась:

— Пожалей нас, родимый, я ведь одна, ребятишки мал-мала меньше. А вы, яйца, масло…

— Мясло, яик, курка, комендант шнель! — не слушая ее, крикнул гитлеровец и повернулся к люльке. Резким рывком сдернул с Натки одеяло и сунул его под мышку. Девочка встрепенулась, заплакала.

— Ты что делаешь? Она же еще маленькая. Дай сюда одеяло! — неожиданно крикнул Ваня, сжав от гнева кулаки.

— Век!

— Не смей бить! — Мать бросилась к сыну, прикрывая его собой.

Фашист вздрогнул, вскинул глаза на искаженное в страхе лицо женщины, громко крикнул:

— Цурюк! — Он оттолкнул мать, выдернул из-под Натки простынку и подмигнул Ване. — Киндер так гут…

Резко хлопнув дверью, немцы ушли. Вскоре жалобно скрипнули ворота ограды дома бабки Мироновны. С визгом залаяла Дамка на непрошеных гостей. Бухнул выстрел. Улица огласилась судорожным, предсмертным визгом собаки и криком старухи:

— Народ, люди! Посмотрите, что они наделали, окаянные! За что, за что вы убили ее? Будьте вы прокляты, ироды!

— Хальт!

Это завопил белобрысый гитлеровец. Отрывисто прострочила автоматная очередь. Мироновна ойкнула, схватилась за грудь и медленно опустилась на землю…

Хоронили ее всем селом. Неподвижно стояли ребятишки перед свежим могильным холмиком. Им не верилось, что нет больше доброй Мироновны, которая в длинные зимние вечера рассказывала им сказки и побывальщины.

Ваня стоял с опущенной головой, а перед глазами неотступно мельтешил сухопарый фашист, слышался его лающий голос.

«Вот погодите, я вам всем отомщу», — думал мальчик.

Прошло три недели. Давно уже смолкла в окрестностях Заболотного артиллерийская канонада. Не вздрагивает от взрывов бомб и снарядов земля, не лопаются в окнах стекла. Война ушла дальше, к Смоленску. В Заболотном и соседних селах хозяйничали фашисты, жестоко расправляясь со всеми, кто не хотел подчиняться новому порядку.

Однажды Ваня вышел в огород. Было тихое теплое утро. Пахло коноплей и полынью, ярко светило солнце. А на душе у мальчика было пасмурно и уныло. «Эх, сбежать бы сейчас к отцу, на фронт! Где он сейчас? Может, под Смоленском, а может…» Вдруг в лесу грохнул выстрел. Ему отозвался другой, донесся раскатистый разрыв гранаты. По вершинам сосняка прокатилось протяжное эхо, громко поухивая: «У-уу-уух!»

«Вот гады! Опять кого-то убили», — подумал Ваня и припустил к кордону. Густой хвойный лес, вплотную подступивший к огородам, помог ему незаметно дойти до усадьбы лесника. Вот и поляна. На том месте, где стоял домик лесника, груды золы, угля да торчит черная обгорелая труба. А вокруг, поникнув увядшей кроной, пригорюнившись, стоят иссеченные пулями и осколками снарядов деревья. Над пожарищем с криком кружится воронье. В кустах тальника тревожно стрекочет лесной сторож — сорока, будто предупреждая об опасности.

Кругом, куда ни кинешь взгляд, видны следы недавнего боя. Вон, завалившись на бок, стоит разбитая немецкая пушка. Рядом с ней лежит убитая лошадь. Неподалеку — огромная воронка, заполненная черной студеной водой. Всюду поблескивают стреляные гильзы. У обгорелого столба валяются две каски с желтой свастикой, рваная шинель, палатка.

На опушке леса, упершись тупым носом в вековую сосну, вздыбившись, застыл на месте черный немецкий танк.

— Ага, напоролся! Так тебе и надо, фашист проклятый! — прошептал Ваня и подбежал к танку. Ловко взгромоздился на него, заглянул в откинутый люк. Стукнул кулаком по броне, будто испытывая ее прочность, и спрыгнул на примятую траву. Нога задела за что-то твердое. Мальчик склонился: ручная граната!

— Вот это да! — обрадовался Ваня.

По-хозяйски осмотрев находку, он сунул ее за пазуху. Под кустом черемухи лежал патронташ, набитый патронами. Подобрал и его. Поднял винтовку с расщепленным прикладом и очутился у рва, где фашисты расстреливают непокорных. Ров на этот раз был пуст. Интересно, в кого же они палили? А, может, полицаи рыбу в реке гранатами глушат? «Гады. Не только людям, но и рыбе от них нет покоя», — подумал мальчик и совсем было собрался возвращаться в село. Но из-под развалин сарая в это время донесся шорох. Ваня оглянулся: между обломками рухнувшей крыши показалась голова человека. Ваня испуганно вздрогнул, напружинился и чуть было не стриганул прочь. Но человек сдвинул на лоб пилотку. На ней заалела красная звездочка… «Наш», — облегченно вздохнул мальчик и смело шагнул навстречу.