Чтобы добраться до Города без дверей, мой лучший друг Хахмед, мне пришлось дважды пересаживаться: прямого сообщения из Эйдергарда туда нет. С раннего утра до полудня я ехал в одноконных экипажах разной степени удобства — двух открытых и одном с кабиной, — сперва из Эйдергарда в маленький городок Виндинг, а затем оттуда в Дююнштедт, крохотную деревушку близ косы, на которой расположен печально знаменитый город-призрак. В Дююнштедте был всего один кучер — пожилой, но бодрый лягушонок с живописно обветренным лицом; как он тотчас заметил, клиентов в Город без дверей он возит крайне редко и, по правде сказать, неохотно. Однако за приличную доплату он готов это сделать, поспешно добавил он. Долго торговаться мне не хотелось, и мы быстро сошлись в цене, хотя его требование показалось мне довольно бесстыдным.
Желая увидеть как можно больше окрестностей и побеседовать с кучером с пользой для себя, я сел не в закрытую карету, а впереди, на козлы. Мы ехали по унылой местности, состоявшей преимущественно из тёмных вулканических пород, светлых гребней песчаных дюн и крайне скудной растительности — ракушечных кустов и коралловых деревьев. Но я удивился, до чего там мягкий климат: меня ведь предупреждали о ледяных ветрах этих краёв. Кучер, привычный к непогоде, был закутан в толстое пальто, сапоги, шарф и шерстяную шапку. Кроме того, он, как и большинство его коллег, посасывал дымящуюся трубку с эйдеркнастером — местным сортом табака из пляжного чертополоха, который, по слухам, согревает изнутри.
— Здесь ведь, вообще-то, погода довольно суровая, — начал я разговор. — А климат кажется мне скорее мягким.
Кучер забулькал от смеха и вынул трубку из лягушачьего рта. — Да, — сказал он, — эту ошибку совершают многие, кто впервые попадает в здешние места. Они недооценивают эйдербласт.
— Эйдербласт? — переспросил я. Теперь я мог немного похвастать своими книжными познаниями об Эйдернорне: — Я о нём слышал. Это ледяной ветер, который, как утверждают, постоянно дует над островом от северного побережья к южному. В воздушном потоке шириной в километр, верно? Обычно он проходит так высоко в атмосфере, что на земле его вовсе не замечают.
— Именно, — пробурчал кучер. — Но ключевое слово в вашем определении — «обычно». Иногда он дует и настолько низко, что нам здесь достаётся больше, чем хотелось бы. Он очень холодный.
— Уточните, пожалуйста, «очень холодный»? — попросил я. — Он так же неприятен, как ветер на Морозных утёсах?
— Ветер на Морозных утёсах? — Кучер насмешливо рассмеялся. — То, что дует на Морозных утёсах, в сравнении с ним — нежное дуновение. Весенний ветерок. На Морозных утёсах этот ветер только разбегается. Там он насыщается ледяными кристаллами, а затем, проходя над вулканическим конусом в центре острова, взмывает в самую стратосферу. Там он собирает холод из космоса. Представьте себе: снежинки, которые в космосе промерзают ещё сильнее, — холоднее не бывает! А потом эта лавина замёрзшего воздуха обрушивается на здешние места, словно рой ледяных демонов. Совершенно непредсказуемо, часто среди ясного неба. Нет на Эйдернорне ничего столь космически холодного, как этот ветер, когда он добирается сюда, вниз. Смотрите, не подхватите глазной мороз.
— Глазной мороз? — спросил я. — Звучит и впрямь неприятно. Как обморожение.
— В сущности, это нечто похожее. Только не на пальцах рук или ног, а на глазах.
Я содрогнулся. — Мороз на глазах? Такое возможно?
Он мрачно кивнул. — Ещё как. Только на Эйдернорне! И даже на нашем острове есть лишь одно-единственное место, где можно подхватить глазной мороз. Именно по дороге к Городу без дверей. Туда, куда мы сейчас едем. Потому что там эйдербласт дует холоднее всего.
— И как можно подхватить этот, э-э, глазной мороз? — допытывался я. Моё ипохондрическое любопытство проснулось.
— Если быть чересчур любопытным, — ответил кучер. Он строго взглянул на меня. — Если открыть глаза, когда лучше держать их закрытыми.
— Что вы хотите этим сказать?
— Если попадёте в эйдербласт, вы непременно должны держать веки закрытыми. Непременно! Вы поняли? Это важно, от этого зависит ваше зрение! Стоит вам открыть веки хотя бы на миг — довольно одного моргания! — и вас настигнет глазной мороз! Это так ужасно, что вы предпочли бы смерть. Но и для неё тогда будет уже поздно. Вы станете настолько беспомощны, что не сможете даже наложить на себя руки.
— Боже мой! — встревоженно воскликнул я. — Что же происходит с глазами?
— Ну, — пробурчал кучер, перекладывая трубку в другой угол рта, — с чисто физиологической точки зрения происходит следующее: если открыть веки на таком ледяном ветру, стекловидное тело зрительного аппарата подвергается шоковой заморозке — за долю секунды! Вследствие этого последнее изображение, которое увидели эти глаза, неизгладимо выжигается на глазном дне.
— Это и правда возможно?
— При таких минусовых температурах — да. И этим выжженным морозом изображением, разумеется, становится панорама Города без дверей. Ведь там больше и смотреть-то не на что. И этот город остаётся единственным, что вы вообще будете видеть впредь. Его образ вытатуирован на вашем глазном дне. Он уже никогда не исчезнет. До конца вашей жизни.
— Да вы не серьёзно! — недоверчиво возразил я. — Вы шутите! — Я нервно рассмеялся.
— Такими вещами не шутят, — мрачно ответил кучер. — Я всего лишь старый кучер, а не глазной врач. Поэтому лучше объяснить не могу. Но я знаю то, что знаю. Слушайте внимательно. Худшее в этой истории ещё впереди!
— Будет ещё хуже? — тревожно спросил я. Пожилой кучер снова кивнул и безжалостно продолжил: — Прежде, когда на Эйдернорне почти не было медицинской помощи и социальных учреждений, несчастным жертвам глазного мороза не оставалось ничего другого, как доживать свой век в Городе без дверей. Ведь они попросту уже не могли отыскать обратную дорогу. Им приходилось ютиться в неотапливаемых прибрежных пещерах, сквозь которые свистит ледяной ветер. Никто не возвращал их в цивилизацию. В те безжалостные времена их бросали на произвол жестокой судьбы. Говорят, порой там вместе жили десятки таких несчастных. Питались они сырыми морскими улитками и крабами, которые там всюду ползают. О них рассказывают ужасные истории. О ритуальных убийствах и смертоубийстве, безумии и каннибализме. Некоторые будто бы медленно пожирали сами себя. Сначала ступни, а потом…
— Спасибо, довольно, — перебил я старика. — Мне вовсе не обязательно знать всё так подробно.
Он затянулся трубкой и всё же невозмутимо продолжил: — Потом добавились ещё и истории о призраках. Детские страшилки о неупокоенных духах жертв глазного мороза, о слепых привидениях, что ночью бесцельно бродят по пещерам, отчаянно зовут на помощь и бросаются в море. Снова и снова, до скончания времён. У-у-у… — Кучер помахал рукой в воздухе и саркастически ухмыльнулся. — Их костные останки и поныне порой находят в гротах. Смерть, должно быть, стала для них избавлением. Можете представить себе жизнь без света в глазах, в этих прибрежных пещерах? В насквозь мокрых пещерах, населённых падальными крабами и птицами? Где, по слухам, ещё и морские твари куда хуже творят свои бесчинства. Чудовищно длинная морская змея из чистого света, будто бы происходящая с океанского дна. Беременные бельфегаторы, откладывающие там яйца. И, наконец, Квакваппа! — При упоминании морского демона он выпустил особенно впечатляющее облако дыма.
— Ну всё, довольно! — неуверенно воскликнул я. — Да это же островной фольклор! Для доверчивых курортников! Верно?
— Да-да… островной фольклор… — сказал кучер, отмахиваясь рукой. — Так учёные с материка объясняют на Эйдернорне всё, чего нельзя измерить их приборами. Всё, что не вписывается в их ограниченную академическую картину Замонии. Чокнутые эйдернорнцы с их духами и мифами — вот вам и универсальное объяснение. — Старик горько рассмеялся и крепко схватил меня за запястье. — Я сам видел облакопауков, друг мой! Их десятки тонких ног, которыми они спускались из тумана на утёсы. Из облаков!
— Облакопауки? — испуганно спросил я. Это слово напомнило мне странное видение, посетившее меня, когда я разглядывал грозовые облака.
— Да, я наблюдал их во время своих поездок, много раз! Они приходят с дождём! И с дождём уходят. Облакопауки! Но всё это лишь фольклор. И у меня самого не все дома. — Он яростно постучал себя по черепу, словно хотел доказать мне, что внутри не звенит разбитая посуда.
Я решил больше вообще ничего не отвечать, чтобы только не разжигать его желание рассказывать дальше.
Но он всё равно продолжил. — Если в наши дни кто-нибудь всё-таки подхватывает глазной мороз — к счастью, это случается лишь крайне редко, — его, разумеется, доставляют в санаторий. Но от судьбы до конца жизни иметь перед внутренним взором лишь это последнее изображение, Город без дверей, им не уйти. Глазной мороз неизлечим.
— Это, э-э, очень интересная история, — сказал я севшим голосом и, чтобы покончить с неприятной темой, добавил: — Мы скоро приедем?
— Это не история, — упрямо ответил кучер. — Не бабушкина сказка. Это предупреждение! Добрый совет! Сегодня дует особенно резкий северный ветер, так что вероятность эйдербласта, а значит и опасность глазного мороза, довольно высока. Вы уверены, что мне не следует просто отвезти вас обратно в город? В гостиницу, например? — Он заговорщицки подмигнул мне своим лягушачьим глазом, словно рекомендовал притон.
— Да, уверен, — твёрдо ответил я. — Я хочу увидеть Город без дверей. Непременно.
— Что ж, ничего не поделаешь. — Кучер вздохнул. — Во всяком случае, у вас есть мужество. Хотя вам, как ипохондрику, вообще-то полагалось бы бояться тяжёлых болезней.
— С чего вы взяли, — спросил я, словно пойманный с поличным, — что я ипохондрик?
— Когда двести лет возишь по Эйдернорну курортников, на такое развивается чутьё. За всю нашу поездку вы ни разу не кашлянули. Ни разу не чихнули. Даже не прочистили горло. Не воспользовались носовым платком. У вас могучий голос странствующего проповедника. Стало быть, вы едва ли больны горлом или лёгкими. Но всё же добровольно проходите лечение на Эйдернорне и позволяете делать себе промывания носа и клизмы? Ясное дело. Так поступают только люди, воображающие себе болезни. — Кучер ухмыльнулся.
— Да это прямо-таки дедукция, достойная сыщика, — ответил я. — Вам следовало бы работать в САФЮАТ, отсеивать симулянтов. Туше! И впрямь, у меня есть, э-э, лёгкая склонность к этому. Но всё-таки я должен вас поправить. У меня диагностирована настоящая аллергия. На эйдернорнскую морскую воду. У меня даже есть справка, которая…
Кучер удивлённо посмотрел на меня. — Аллергия на нашу морскую воду? — озадаченно спросил он. — Такое возможно?
— Ну… — сказал я. — Возможно. Это ещё исследуют.
— Тогда вам тем более следует держаться подальше от пещер, — заметил он. — Вы ведь знаете, что во время прилива их заливает. Морской водой.
— Да, мне это известно, — ответил я. — Но я и не собираюсь там задерживаться, тем более во время прилива. Я хочу всего лишь раз увидеть их снаружи. Я забрался так далеко не для того, чтобы повернуть назад несолоно хлебавши. Теперь я хочу ещё и осмотреть эту достопримечательность. А чтобы защититься от глазного мороза, мне ведь достаточно держать глаза закрытыми, верно? Я правильно понял?
— Как вам угодно, — кивнул кучер. — Это ваши похороны.
— Что, простите?
— Я хотел сказать: это ваша экскурсия. Это было лишь дружеское предостережение. Я буду ждать здесь до захода солнца. Потом поеду обратно в город. Так что следите за освещением, если не хотите маршировать пешком обратно в Дюнштедт. — Он натянул поводья и остановил экипаж.
Для меня это был явный случай запугивания. Здешние кучера обязаны некоторое время ждать пассажиров, если высаживают их где-либо и те настаивают, чтобы их отвезли обратно. Таковы их профессиональные предписания, связанные с многочисленными перевозками больных на курортном острове. Вот он и потчевал своих клиентов этой страшной сказочкой, чтобы избавить себя от ожидания, ясно? Выдумка про глазной мороз наверняка действовала на пугливых современников. Но он обратился не по адресу: болезни я всё-таки пока ещё сам себе придумываю! С неопытными туристами этот номер, возможно, и прошёл бы. Глазной мороз, ха-ха! Неплохая попытка, во всяком случае! Всё же я посулил ему княжеские чаевые, чтобы он наверняка дождался моего возвращения, и поблагодарил за любезные предупреждения. Затем я направился к Городу без дверей.
— Берегитесь бельфегаторов! — крикнул он мне вслед. — В это время года они выходят на сушу, чтобы выводить потомство!
— Да-да, разумеется! — со смехом отозвался я. — Непременно! — Этот упорный лягушонок и впрямь пускал в ход все средства.
По грубо выветренной лаве идти примерно так же приятно, как по ржавой доске с гвоздями: всюду торчат шипы и острые края, возникающие при остывании лавы. Такая первозданная, бездорожная вулканическая порода встречается только в необитаемых районах острова; местные жители называют её «стонлавой» — потому что, пересекая её, даже в добротной обуви часто болезненно ощущаешь острые выступы и нередко подворачиваешь лодыжки. И я, дорогой мой Хахмед, во время перехода тоже немало стонал и жаловался!
И словно всего этого было ещё недостаточно, поднялся резкий ветер, напомнивший мне историю о глазном морозе. А вдруг в ней всё-таки была доля правды? Этот ледяной ветер налетел на лавовое поле так же внезапно, как дикая птичья стая, и промчался над ним столь яростно и морозно, что мне пришлось натянуть на голову капюшон плаща, чтобы с моего лица не содрало чешую. Неужели кучер и правда не преувеличивал? Это действительно был самый холодный ветер, который мне довелось перенести на острове. Он без труда пронизывал волокна моей одежды, словно острыми ледяными иглами, и забирался глубоко в кости. У меня возникло пугающее ощущение, будто слёзная жидкость вот-вот замёрзнет, поэтому я закрыл глаза и вслепую побрёл дальше. Передо мной лежало широкое и, не считая неровностей почвы, ровное поле без крупных препятствий. Даже с закрытыми веками я ничем не рисковал, если просто шёл вперёд по прямой.
К счастью, ветер дул мне в спину и подталкивал меня, но температура и впрямь была рекордно низкой: кучер не преувеличивал. Вскоре меня стали одолевать сомнения в собственной затее. Во что же я опять ввязался — всего лишь из болезненного любопытства? Неужели я и вправду рисковал зрением, чтобы осмотреть необитаемую колонию пещер из прошлого тысячелетия? Хотя несколько доброжелательных людей настоятельно отговаривали меня от этого? Но, положа руку на сердце: самым верным способом подвигнуть меня на безрассудный поступок всегда было настоятельно советовать мне этого не делать. Ещё лучше действует на меня только запрет.
Назад я теперь уже не мог. Для этого пришлось бы идти навстречу ледяному ветру, а он сорвал бы с меня капюшон, за что я, вероятно, поплатился бы обморожением лица. Итак, я продолжал вслепую брести вперёд. Теперь мне и впрямь казалось, что кровь в моих веках медленно промерзает насквозь и я, возможно, уже не смогу сам открыть глаза. Но проверить это я не осмеливался — из-за угрозы глазного мороза. К тому времени я почти не сомневался в рассказе кучера. Мне чудилось, будто ко мне тянется исполинская рука невероятного холода, явившаяся прямо из космоса, безжалостно толкает меня вперёд и при этом методично замораживает все клетки моего тела. Я совершил ужасную и непоправимую ошибку! С каждым вдохом моя ротовая полость, язык, да и все дыхательные пути, казалось, покрывались инеем — быть может, я как раз задыхался насмерть, превращая собственную слюну в ледяные кристаллы и вдыхая их.
Как долго и как далеко я уже ковылял вперёд, я не знал, ибо утратил всякое чувство времени и пространства. Рано или поздно мне пришлось бы снова открыть глаза, тут не было иного выхода. Но откуда мне было знать, когда именно минует опасность глазного мороза? Болтливый кучер ничего об этом не сказал. Не сказал он и о том, сколько обычно длится такой эйдербласт.
Потом мне стало почти нечем дышать. С каждым вдохом моя трахея, казалось, всё болезненнее промерзала, ноги и руки наливались свинцовой тяжестью. Мне необходимо было открыть глаза, чтобы, несмотря на все опасности, удостовериться, где я нахожусь. Лишь панический страх ослепнуть удерживал меня от этого.
Наконец я просто остановился, совершенно обессиленный. Я попытался очень медленно открыть глаза, но ничего не вышло. Веки слиплись, словно срослись. Я попробовал ещё раз — тщетно. Вот тут я действительно запаниковал! Я ослеп, но совсем не так, как предсказывал кучер. Уже сама попытка открыть веки причиняла мне невыносимую боль.
В это мгновение эйдербласт иссяк. Ледяной поток воздуха просто прекратился — от одного мгновения к другому. Я замахал руками и издал хрип.
— Рхаа! — выдал я. — Рхааграа!
Температура вокруг меня за считанные секунды поднялась, и в более тёплом воздухе я снова смог свободнее дышать. Я кашлял, хрипел и извергал ледяные кристаллы. Я плевался и ругался. Затем мои глаза открылись почти сами собой. Несколько секунд всё виделось мне расплывчатым, и я опасался необратимого повреждения зрения. Но с каждым морганием взгляд прояснялся, спасибо Орму! Я посмотрел вниз — и застыл! Прямо передо мной зияла глубокая пропасть. Я стоял на краю утёса из чёрного базальта; передо мной не менее чем на сто метров отвесно обрывался берег в пенящийся прибой, усеянный острыми скалами. Ещё один шаг вперёд — и я рухнул бы вниз, напоровшись на скалы или разбившись насмерть.
Насмерть перепуганный, я отшатнулся на несколько шагов. Я потёр глаза, чтобы хоть немного согреть веки, и, вновь открыв их, увидел ещё одно захватывающее зрелище: Город без дверей! Всего в нескольких бросках камня от меня он тянулся по длинной чёрной косе в свинцово-серое море. Эйдербласт, только что пронёсшийся надо мной, обрушился на маленький полуостров и разрывал в клочья плотную пелену тумана, лежавшую над ним. Так, кусок за куском, мне открывался печально знаменитый пещерный город — словно мозаика, с головокружительной быстротой складывающаяся сама собой. Сперва я различил лишь несколько тёмных базальтовых конусов, возвышавшихся точно башни: угольно-чёрных, но облепленных множеством зелёных и серых пятен, вероятно состоявших из мхов, лишайников и колоний ракушек. Постепенно я видел всё больше этого сооружения, пока наконец, когда туман почти совсем рассеялся, передо мной не предстала причудливая и чуждая, одновременно живописная и кошмарная прибрежная столица. Панорама, напомнившая мне громадный заколдованный, увитый плющом замковый комплекс — возможно, обиталище безумного морского божества. Город без дверей.
Город без дверей
Тут же я забыл о многообразных опасностях, которым ещё только что подвергался: ослепнуть от глазного мороза. Замёрзнуть в эйдербласте. Задохнуться ледяными кристаллами. Сорваться насмерть. Но этот химерический вид странного призрачного города в море был так ошеломителен, что я тут же вытеснил всё это из памяти.
В лавовой породе имелось множество входов в пещеры, которые с первого взгляда походили на окна, ещё усиливая впечатление идиллического прибрежного городка. Эти мнимые окна были разной величины, но все имели форму перевёрнутого треугольника. Треугольное окно уже само по себе необычно, но если треугольник стоит вершиной вниз, то с архитектурной точки зрения это едва ли имеет смысл, верно? Эти отверстия, вероятно, не были прихотью природы: слишком уж они точны. Их должны были планомерно вырубить в скале, вероятно, очень давно. Но кто и зачем? Однако ещё сильнее меня завораживало другое: они были освещены изнутри. Это были не тёмные дыры, каких ожидаешь увидеть в необитаемой пещерной системе. Напротив, из каждой исходило приглушённое, слегка неустойчивое сияние, создававшее впечатление, будто гроты обитаемы. Одни окна светились зеленовато, другие — синим или жёлтым. В некоторых свет даже непрестанно менял цвет. Но на этом сходство с «настоящим» городом и заканчивалось. Я не видел ни улиц, ни лестниц, ни орнаментальных украшений, ни иных признаков культуры.
Всё это, мой лучший друг, разжигало во мне не только возбуждённую дрожь, но и мучительное любопытство. Теперь мне ещё сильнее захотелось исследовать этот таинственный Город без дверей! Я увидел его издали, и этого, собственно, уже хватило бы, чтобы в связи с моим приключением с глазным морозом вдоволь похвастаться перед тобой. Но теперь я хотел знать всё! Как выглядят изнутри эти печально знаменитые пещеры? Что, чёрт побери, вызывает это неустойчивое освещение?
Эйдербласт совершенно рассеялся, моё физическое состояние, казалось, в значительной степени восстановилось. Я ощущал непреодолимую потребность двигаться, чтобы изгнать из костей остаток холода, и потому отправился искать вход в пещерную систему города. Дыру или окно, через которое я мог бы забраться внутрь.
Неподалёку от плато в скале пролегает узкая, с полотенце, тропа, вероятно, тоже проложенная тысячи лет назад; серпантином она спускается по утёсам к городу. Несколько раз мне приходилось пересиливать себя, особенно когда с морской стороны тропа, на мой вкус, слишком уж круто уходила вниз, прямо в пенящийся прибой. Но и это осталось позади. Наконец я оказался перед одним из треугольных окон, которое вблизи оказалось значительно больше, чем представлялось издали. Оно было совершенно без украшений и величиной с амбарные ворота. По трём его граням буйно разрастался сочно-зелёный мох, а изнутри мне навстречу веял совсем не гостеприимный запах застоявшейся морской воды.
Поразительно трудно попасть в помещение через перевёрнутое треугольное окно, расположенное в трёх метрах над тобой. Особенно если ты, как я, мой лучший друг, в принципе питаешь столь решительное отвращение к скалолазанию! Сначала мне пришлось с трудом взбираться по бугристой скале, кряхтя втащить себя внутрь, а затем на брюхе проползти через острый угол в помещение. Это было не только утомительно, унизительно и губительно для моей одежды: я ещё и чувствовал себя каким-то заурядным взломщиком.
Но, оказавшись внутри, я уже в первом гроте получил вознаграждение за свои труды и стыд. К такому количеству достопримечательностей я не был готов! Внутри не темно и не светло — там царит зеленоватый, мягко пульсирующий полумрак. Как я вскоре выяснил, этот нежный свет создают светящиеся водоросли, сплошным покровом буквально оклеившие стены, пол и потолок бесформенного грота. С потолка, словно сосульки, свисали длинные сталактиты, которые, надеюсь, лишь выглядели так, будто в любую минуту готовы обрушиться и пригвоздить меня к неровному полу. В отличие от тех, что я видел в сталактитовых пещерах прежде, эти сталактиты покрыты окаменевшими раковинами и кораллами. Значит, город всё-таки был обитаем — по крайней мере светящимися микроорганизмами, миллиардами и миллиардами мельчайших существ. Присмотревшись к водорослям, я различил в их приливающем и отливающем свете ещё больше обитателей океанского происхождения: крошечных крабов и рачков, водяных блох и морских улиток, десятками тысяч населявших стены и пол. Я был несколько удивлён и этим, и тем, что здесь чрезвычайно влажно, прямо-таки мокро насквозь, ведь пещера находится так высоко над уровнем моря. Море никак не могло захлёстывать сюда, даже самыми высокими приливными волнами. Быть может, причиной был ватный туман, ещё недавно здесь стоявший? Во всяком случае, это богатый видами биотоп, который привёл бы любого морского биолога в классификационный экстаз. Отнюдь не безжизненный город призраков, друг мой! Это огромная живая морская губка, полная экзотической жизни, подводный ландшафт на суше! Я был одновременно ошеломлён, восхищён и встревожен.
И я обнаружил на стенах ещё кое-что, не имевшее отношения к чудесам природы, зато весьма связанное с загадками доисторического прошлого Эйдернорна. Сперва я принял это за естественные борозды и разломы в лавовом камне, за трещины или тени. Но, приглядевшись, заметил, что это знаки и изображения, петроглифы в лавовом камне, тысячи букв и слов на стенах. Прочесть письмена я не мог, однако они показались мне знакомыми: они очень напоминали те, что я уже видел на Говорящих надгробиях и на бенгальской свече. Стены грота были ими усеяны; некоторые знаки были крупнее других, украшены затейливыми каллиграфическими завитушками, словно из иллюминированной книги монахов-молчальников Демонова ущелья или с одной из изящных карт Одоструга.
Неужели весь Город без дверей был огромным артефактом, доисторическим памятником культуры монументальных размеров, быть может, оставленным затонувшей цивилизацией? Или моё воображение опять разыгралось? Быть может, лишь этот единственный грот был украшен бессмысленными знаками каким-нибудь безумным эйдернорнским художником. А в других пещерах всё выглядело так же? Узнать это можно было лишь одним способом. Я направился в следующий грот по узкому, похожему на шланг проходу, где мне пришлось глубоко втянуть голову в плечи.
Окна здесь не было, но водорослям не приходилось в одиночку заботиться об освещении: к стенам и потолку прилипли несколько жирных светящихся медуз. Светящиеся медузы на суше! Я не видел этих животных со времён своих приключений в катакомбах Книгорода; одно их присутствие вызвало во мне сильнейшую тревогу и тягостные воспоминания, хотя здешние существа могли быть лишь родственниками люминесцентной медузы из катакомб, только морскими. Здешние светящиеся медузы и выглядят иначе, чем одноцветные твари из катакомб: у них больше щупалец, и они попеременно светятся всеми цветами радуги.
Звуки Города без дверей тоже совершенно особенные. Капанье конденсата рождает звуки, похожие на булькающий смех водяных духов, и они множеством отголосков разносятся по соседним пещерам. По туннельной системе непрестанно веет сквозняк, вызывая между сталактитами эоловый шелест, похожий на атональное пение сирен. Уютнее мне от этого не стало, мой лучший Хахмед! Это внушало мне тягостное чувство, что я в этих пещерах не один.
Но я нашёл то, что искал: и здесь стены сплошь покрыты письменами. Я позволил бы ампутировать себе пишущую лапу, лишь бы понять хотя бы несколько слов. Здесь некогда должна была обитать высокоразвитая раса, достигшая не только стадии пещерной живописи, но даже своего рода рунического письма. Или это был поспешный и совершенно ненаучный вывод? Но откуда ещё могли взяться эти знаки? И почему посетителям острова мешают изучать эти культурные сокровища? Почему этот город не становится более важной темой в музее? Последовательно держать это место в тайне или отгораживать его, правда, никто не стремится, однако совершенно очевидно пытаются что-то скрыть. Так противоречиво ведут себя, когда не могут ни примириться с чем-то, ни замести это под ковёр. Как с преследованием ужасок на Эйдернорне. Как со всеми этими гениями и их диковинными исследованиями в маяках. Быть может, тут есть связь? Или большинство эйдернорнцев и впрямь всего лишь невежественный народ суеверных штопальщиков сетей и стригалей овец, которым нет ни малейшего дела до собственного прошлого? Кто ещё сделал бы своей эмблемой птицу, которая не желает летать, хотя могла бы?
Я решил исследовать и следующие помещения. Чем глубже я проникал в пещерный город, тем гуще и разнообразнее становились надписи на стенах; порой они покрывали также потолок и пол. Это не просто несколько слов или изречений, а, быть может, целые рассказы или даже полная библиотека — только не на бумаге, а на полированном базальте. Иногда мне чудилось, будто я различаю в знаках и орнаментах знакомые вещи: морских животных, вроде кракенов, крабов и улиток, но большинство из них были абстрактны и завораживающе чужды.
В одном гроте я обнаружил поразительное птичье гнездо. Оно было свито из высохших водорослей и содержало четыре яйца в жёлтую и зелёную крапинку. Птица, их высиживавшая, должна была быть громадной, поскольку яйца были величиной со спелые кокосы.
Я и не знал, что здесь водятся такие могучие морские птицы. К тому же в этом помещении не было окна, через которое они могли бы влетать и вылетать. Это было странно. Я взял одно яйцо в когти — оно оказалось удивительно тёплым. Внутри него что-то шевелилось, я явственно это чувствовал. Поэтому я очень бережно положил его обратно. Быть может, Город без дверей — ещё и кладезь для орнитологов, мой лучший Хахмед!
Самое потрясающее открытие я сделал всего через несколько помещений. Сперва я подумал, что это доисторическое место захоронения, но затем понял: ещё не так давно здесь кто-то обитал. Быть может, изгнанники, для которых этот город служил последним убежищем? Беглецы из тюрем, пираты или другие беззаконники — почём мне знать? Быть может, жертвы глазного мороза, почему бы и нет? Ведь грот был полон скелетов, всего их насчитывалось, вероятно, две дюжины. Два по своим пропорциям выглядели так, словно принадлежали ужаскам, — тягостная мысль. Три были такими же маленькими и коренастыми, как береговые гномы, а один великан с грубыми костями был без головы. На одном черепе и впрямь красовалась кожаная повязка поверх глазниц. В углу стоял чугунный котёл с окаменевшими рыбьими костями. Там же лежали и другие предметы повседневного обихода: глиняный кувшин и чашки, несколько ржавых ложек, черепки керамики, гребни, ржавый топор и продырявленное жестяное ведро. Роскошью они здесь, во всяком случае, не упивались, это я могу тебе заверить! Что заставило их прозябать всем вместе именно в этом помещении?
Зрелище было столь тягостным, что я избавил себя от более подробного осмотра и поспешно двинулся дальше, в соседние помещения. В некоторых я стоял по пояс в клубящемся тумане, в других с потолка капало так сильно, что я искал отверстия, но найти не смог. В одном гроте пол был усеян тысячами раскрытых устричных раковин и пустыми крабьими клешнями. Быть может, когда-то здесь был лучший ресторан Города без дверей.
Поскольку я не геолог и не спелеолог, не могу сказать, имеет ли эта пещерная система совершенно естественное происхождение или же когда-то в ней искусственно создали проходы и туннели. Во всяком случае, тупиков здесь нет, и у каждого помещения имеется по меньшей мере два выхода, а порой даже три или четыре, что, по-видимому, указывает на некую архитектурную систему. Наиболее вероятна теория, что весь город первоначально был огромным лавовым выбросом с многочисленными похожими на пещеры воздушными полостями. Его таинственные древние обитатели, когда лава остыла и окаменела, обработали камень, выровняли стены, расширили помещения, создали треугольные окна и добавили письмена, а возможно, ещё и соединительные туннели. Меня озадачивало то, что полы во всех помещениях, как и переходы между ними, чрезвычайно неудобны для ходьбы. Все они неровные, кривые и косые, полны бугров и маленьких игловидных сталагмитов, так что передвигаться было крайне утомительно, хуже, чем по стонлаве на плато. Почему высокоразвитая культура, создавшая собственную систему знаков, ничего с этим не сделала? Единственным правдоподобным объяснением, пришедшим мне в голову, было то, что эти существа, возможно, передвигались совсем не так, как ходят. Эта мысль была настолько жуткой, что я тут же вытеснил её из памяти.
Наконец я добрался до грота, который поразил меня больше всех и породил ещё больше догадок. Там тоже кто-то обитал, но, вероятно, совершенно один и с ещё меньшими удобствами. Я заключил это по кровати — или, вернее, примитивному ложу, кое-как сплетённому из высушенных водорослей и представлявшему собой единственную «мебель». Посреди помещения находились два удивительных предмета. Первый — коническая башня из рыбьих голов, обглоданных до костей. Своим морбидным видом она напомнила мне Линдурмфест, хотя, по правде говоря, его мне напоминает всё, что имеет форму конуса. Особенно странно было то, что, как я знал из своих скромных ихтиологических занятий, это были исключительно головы глубоководных рыб, причём отчасти довольно крупных. Но какого чёрта они делали здесь, в этом высоко расположенном помещении? Были это пищевые отбросы? Таких рыб не просто так вылавливают из моря — их приходится добывать глубоководными сетями. Даже среди гурманов этого острова они считаются дорогим деликатесом, которым балуют себя лишь изредка, что я знаю по посещению «Рыбы-факела». Существо, влачившее здесь жалкое существование, по-видимому, пожирало их в несметных количествах, а затем собирало их черепа. Башня выглядела как святилище охотничьих трофеев.
Рядом с этой морбидной башней стояло нечто, по форме своей удивившее меня ещё сильнее, хотя и далеко не столь причудливое. Это был каменный трапецоэдр. Да, эта штука выглядела почти в точности как трапецоэдры на островном кладбище и их уменьшенные модели в музее. Отличался он, однако, тем, что был покрыт не таким густым множеством знаков, а лишь несколькими. Словно кто-то только начал исписывать его и ещё не продвинулся дальше первых предложений. Я подошёл ближе, чтобы рассмотреть его. Вглядываясь в руны и проводя рукой по камню, я чуть-чуть сдвинул его. Это был первый раз, когда я прикоснулся к одному из этих камней: даже те, что на кладбище, я не трогал. Меня удивило, как легко он поддался, ведь прежде он казался мне тяжёлой каменной глыбой, быть может, из цельного базальта. Но, к своему изумлению, я обнаружил, что это была совсем лёгкая пемза. Она весила так мало, что я без труда мог передвигать её одной рукой, да даже и поднять, если бы пожелал. Пемза, разумеется! Я нахожусь на острове вулканического происхождения, где эту невесомую пористую породу всюду находят и обрабатывают. Она даже способна плавать. Спасательные круги «Квопеда» были сделаны из пемзы, и ещё несколько таких я видел в лавках судовых снабженцев на Косом Ряду. Её используют как строительный и изоляционный материал, и только теперь я понял, что, несомненно, и многие надгробия на островном кладбище сделаны из неё. Ведь она особенно хороша и для вырезания надписей и изображений — так легко она поддаётся обработке.
Я внимательнее рассмотрел руны на трапецоэдре. Да, это были те же или, во всяком случае, очень похожие знаки, что на камнях кладбища и в музее, на чудо-свечке и в других помещениях Города без дверей. И на этот раз они ничего для меня не значили, однако вновь оказывали своё гипнотическое действие — ещё и потому, что в меняющемся цвете водорослевого света грота казались движущимися у меня перед глазами. Разумеется, это была всего лишь иллюзия, как и с музейными камнями, которые при солнечном свете выглядели столь же оживлёнными.
Прямо возле ложа лежал потускневший осколок зеркала — словно обитатель этого помещения регулярно разглядывал в нём себя, отдыхая на своём спартанском ложе. В стене рядом с этим спальным местом было вырезано большое изображение — единственный из увиденных мною до сих пор в Городе без дверей знаков, не бывший абстрактным. Выполненное наподобие ксилографии, оно весьма реалистично изображало скопление облаков, тревожно напомнившее мне те, что постоянно висят над Эйдернорном. Вокруг ложа во множестве валялась высохшая чешуя, словно здесь кто-то потрошил рыбу.
Эта пещера пугала меня по слишком многим причинам: она была жуткой, гнетущей и тревожной. Я опять почувствовал себя нежеланным чужаком, незваным гостем, нарушившим покой дома. Вездесущая музыка Города без дверей — ритмичная капель конденсата, шелест и шёпот ветра — здесь казалась ещё настойчивее. К тому же в этом помещении запах рыбы и моря был куда сильнее, чем в других гротах, назойливее, чем в рыбных лавках Косого Ряда с их переполненными аквариумами и прилавками, заставленными выпотрошенными морскими обитателями. Я, вообще-то, увидел уже достаточно и хотел, чтобы не слишком испытывать терпение ожидавшего кучера, осмотреть ещё только две-три соседние комнаты. При этом я с изумлением заметил, что многие из мелких животных, населявших здесь стены, почти ничем уже не напоминали знакомых мне ракообразных, улиток или водяных насекомых. Что ж, я не морской биолог и обладаю в этой области лишь самыми зачаточными знаниями, но разве чёрная многоножка, чьи бесчисленные ноги расположены вокруг тела так, что она может бегать только по кругу, не могла бы оказаться неоткрытым видом?
Во всяком случае, ничего подобного я прежде не видел — ни в музее, ни в энциклопедии. Ни жуков, которые тихонько посвистывают, передвигаясь на щупальцевидных ногах. Ни прозрачных морских звёзд, вспыхивающих паническим голубым светом, если к ним прикоснуться. На некоторых стенах буйно росли цветы из кристаллической соли самых изысканных расцветок — красотой они могли соперничать с любым тропическим цветком. Я бы без колебаний поставил на то, что где-нибудь в этой гигантской океанской оранжерее найдётся грот с большим семейством гумдуделей. И уже воображал, как организую экспедицию с натуралистами, учёными и археологами, чтобы основательно исследовать этот удивительный биотоп, этот артефакт во всех его уголках, вырвать у него многообразные тайны и тем самым переписать историю нескольких научных дисциплин. Многоножку я без лишних церемоний уже назвал в свою честь: Myriapoda Mythenmetzii.
В гроте через один, который вообще-то должен был стать для меня последним, я впервые встретил туманную змею. Ты помнишь, что, глядя на Город без дверей, я упоминал туман, почти целиком окутавший его, а затем разодранный эйдербластом? Так вот, быть может, я составил ложное представление об этом довольно частом на Эйдернорне погодном явлении: туман не просто рассеялся, а через многочисленные отверстия заполз обратно в продырявленную скалу. В нескольких гротах я уже встречал его в виде густого приземного тумана.
Помещение, в котором я теперь стоял, было освещено ещё лучше остальных гротов. И прежде всего потому, что в нём находилась чудовищная туманная змея толщиной с винную бочку и ползла по мшистому полу. Она и в самом деле словно была вылеплена из тумана, изнутри светилась неярким матово-белым светом и выглядела настолько живой, что я ужасно испугался, издал высокий визгливый звук и застыл на месте. Оба конца змеи исчезали в отходящих проходах — стало быть, я видел лишь часть её тела и ещё не представлял себе его длины. Белый свет внутри неё пульсировал столь же ненавязчиво и неторопливо, как свет водорослей на стенах, отчего эта жуткая штука ещё больше походила на живое существо. Так мог бы выглядеть какой-нибудь вид глубоководных морских змей или чудовищный пескожил. Но, вероятнее всего, это всё-таки был самый обыкновенный туман, верно? Я понятия не имел. Тут и там от змеиного тела поднимались тонкие испарения и рассеивались в воздухе. Почему этот туманный червь светился, я объяснить себе не мог. Странным образом он напоминал мне органически выглядевший пар в террариуме гумдуделей.
Моё желание исследовать это помещение внезапно уступило место смутному чувству стыда. Мне казалось, будто я без приглашения осматриваю чужое жилище и вдруг сталкиваюсь с одним из его обитателей. Я снова почувствовал себя бесчувственным вторженцем, нарушающим чужую частную жизнь, подлым взломщиком. Не только стыд, но и инстинктивный страх заставили меня пятиться назад, в коридор, откуда я пришёл, чтобы поискать другой путь. Быть может, это была чрезмерная деликатность, ведь речь, вероятно, шла всего лишь о туманном явлении. И я уже досадовал, что упустил единственную возможность рассмотреть такую странную штуку поближе, когда вошёл в другую пещеру — и встретил там ещё одну змею из фосфоресцирующего пара! Или это была всё та же? Просто другой участок очень длинной туманной колбасы? Здесь она извивалась по просторному гроту, увешанному мерцающими зеленью сталактитами, где конденсат капал с потолка, словно дождь. При таких обстоятельствах я почти перестал обращать внимание на знаки на стенах: так заворожили меня прочие достопримечательности этого нового чудесного мира. Здесь всеми цветами светились даже капли, а круги, которые они вызывали в лужах на полу, были так же пёстры, как радуги. Герметичный мир микроорганизмов и живого света, с доныне не исследованными тайнами. Мои шаги по мокрому полу рождали многократное звонкое эхо, и казалось, будто в пещерах вокруг тоже бродят посетители. Плюх, шлёп, плюх! Мне становилось всё неуютнее.
Но и в любой другой обстановке туманная змея производила бы сильное впечатление. Поэтому я снова отказался рассматривать её поближе и опять выбрал обходной путь, чтобы не идти прямо сквозь неё. Скользкий проход, по которому я осторожно съезжал вниз, был просторнее, длиннее и заметно круче остальных. Вероятно, через него я попал в более низкие части города. До сих пор я запомнил достаточно подробностей и примет различных помещений и туннелей, чтобы без труда отыскать обратную дорогу, так что об этом я не тревожился.
Но и в следующем гроте туманная змея вновь преградила мне путь. Та ли это была змея или одна из множества разных туманных змей — сказать было невозможно: я ведь ни разу не видел ни головы, ни кончика хвоста. Но на этот раз я набрался храбрости и решил исследовать это явление поближе. Если это всего лишь туман, то я могу просто пройти сквозь него, верно? Тогда это не чувствующее существо с мозгом и нервной системой, а всего лишь погодное явление. В его светящейся призрачности было нечто пугающее. Если оно не органическое, почему же кажется таким живым? Подойдя ближе, я различил, как в ушах у меня всё громче зазвучало тонкое гудение, отдалённо напоминавшее пение гумдуделей. Я бы, во всяком случае, не удивился, увидев здесь несколько их экземпляров, прилипших к стенам грота. Как водяной пар мог принять столь змеевидную, плотную и равномерную форму, было мне непостижимо, но при безумных климатических условиях Эйдернорна я уже считал возможным всё. Поэтому мой инстинктивный почтительный страх перед этим туманным червём был вполне разумен и уместен.
Короче говоря: в конце концов я сунул в него руку. Есть множество вещей, в которые не следует просто так совать руку, мой лучший Хахмед: например, в пасть голодной акулы, в кипящую лаву или во вращающееся пильное полотно. Туманный червь Города без дверей безусловно должен быть в этом списке. Телесные и мозговые ощущения, испытанные мною от этого прикосновения, описать нелегко. Но я всё-таки должен попытаться, хотя и знаю, что это, собственно, невозможно, ибо они были не от мира сего. Сначала я получил электрический удар, который, пожалуй, способен представить себе лишь молниеотвод, закалённый непогодой. Чувство арктического холода пронзило всю мою нервную систему до самого мозга, а затем я впал в кошмарное состояние дезориентации, нечто подобное которому однажды испытал в детстве, когда при очень высокой температуре болел драконгорской желтухой. Тысячи никогда прежде не виданных образов хлынули в мой мозг. То были картины, которые никак не могли происходить с нашей планеты, скорее уж из удалённых на световые годы областей Вселенной или из иных измерений. Я видел звёздные туманности, Млечные Пути, шаровые скопления, пульсары, нейтронные звёзды, кольцевые туманности, столбы звёздной пыли, космические газовые облака, двойные звёзды, коллапсирующие солнца — неистовая цепь озарений пронеслась сквозь меня, словно воспоминания о невообразимо долгом путешествии по космосу. Я видел пейзажи планеты, не имеющей с нашей ни малейшего сходства: океаны кипящей кислоты, бури чудовищной электрической силы с синими и красными молниями, раскалывавшими горы железа. Я видел гигантские волны жидкого металла, мерцавшего, словно ртуть, а в них — ещё более огромные золотые горы, напоминавшие мне айсберги. Я видел панорамы, которые могли принадлежать и нашей собственной планете: сцены из морских глубин, извергающиеся подводные вулканы, чья раскалённая докрасна лава вырывалась с морского дна и, остывая, чернела. Огромные стаи доисторических китовых колоссов плыли сквозь тёмно-синий океан, бесконечные пёстрые коралловые леса мягко колыхались в течении. Я видел подводный пейзаж, полный падпараджа-ракушек, как в моём картографическом бреду. Я видел, как рождается скальный массив. Я переживал скитания по бесконечным тоннелям и пещерам в цветном свете водорослей. Стены тоннелей были покрыты письменами. Вот она: Город без дверей!
Потом внезапно — тьма. Ослепительный свет. Снова тьма. Ещё раз резкий свет — и я пришёл в себя, оглушённый и одурманенный. Орм побери! Совсем не этого ожидаешь, когда суёшь руку в туманную завесу, дорогой мой! Не знаю, сколько в действительности длился этот контакт. Быть может, долю секунды. А может, час. Не знаю, просто ли я стоял там как окаменевший или же несколько минут выводил йодли на самых высоких нотах. Понятия не имею — и знать не хочу. Когда я пришёл в себя, то стоял так далеко от туманной змеи, как только было возможно в этом помещении. А именно: спиной так крепко вжавшись в стену грота, что болезненно ощущал приросшие к ней ракушки, а конденсат затекал мне за воротник. Колени мои были такими тяжёлыми и мягкими, словно после дневного перехода через эйдернорнские дюны без ураганного хлеба. Язык был сух и шершав, как наждачная бумага. А из глаз текли слёзы.
Туман — если это вообще был туман, в чём я отныне сильно сомневался, — едва изменил своё положение. Я посмотрел на себя, чтобы проверить, цел ли ещё. Я бы не удивился, окажись я охвачен пламенем или замёрзни до льда. Слух меня покинул. Я различал лишь один-единственный звук, быть может, сумму всех звуков, какие только можно услышать во Вселенной. Космический шёпот и шум, вечный прибой мироздания.
Я хватал ртом воздух и пытался вновь хоть сколько-нибудь прояснить голову. Я отлепился от стены, глубоко вдохнул и, шатаясь, смятённый и запуганный, покинул грот. Вероятно, так чувствует себя мышь, на которую только что рявкнул лев. Видимо, я инстинктивно поступил совершенно правильно, отказавшись проходить сквозь туман. Когда я сунул руку в эту штуку, не прочёл ли я её мысли? Не разделил ли её воспоминания? Общались ли мы? Страшно представить, что случилось бы, соприкоснись с ней всё моё тело.
Всё ещё совершенно одурманенный, я брёл дальше из грота в грот, но куда бы ни приходил, белый червь преграждал мне путь, и всякий раз я поворачивал назад. Так я по наклонным тоннелям спускался всё глубже в город, сам толком того не замечая и не думая о последствиях, — настолько я был потрясён.
Знаешь это неудержимое желание двигаться, которое испытываешь, опасаясь вот-вот потерять сознание? Мой кровоток, во всяком случае, совершенно обезумел, холодный пот струился по мне ручьями. По крайней мере, слух постепенно возвращался, шум в ушах стихал. Другого треугольного окна с видом наружу я давно уже не видел, хотя в городе, если смотреть на него снаружи, их было так много. По-видимому, я блуждал исключительно во внутренней части скального города.
Поэтому я испытал немалое облегчение, когда наконец попал в грот, куда через один из больших треугольников лился дневной свет. Солнечные лучи развеяли мою тревогу, заставили сердце биться чаще и прогнали остаток дурмана. Чувство равновесия восстановилось. Выход из лабиринта, хвала Орму! Мир снова принял меня.
И тут я впервые увидел её: начало — или конец — туманной змеи, если она и впрямь состояла из единого целого. У помещения было два входа. Через один я только что пришёл, а в другом лежало туманное существо, преграждая мне путь. Оно даже немного выступало в помещение. Его голова, если это была голова, состояла лишь из широко разверстой глотки, сквозь которую я мог заглянуть внутрь. Словно я смотрел в трубку из чистого света. Змея лежала совершенно неподвижно, но я вновь услышал это тихое электрическое гудение, которое, очевидно, исходило от неё.
Зато путь к окну был свободен. Значит, я мог выбраться там наружу. Взглянув из треугольного проёма высотой с человека, нижний угол которого почти достигал пола грота, я увидел прямо под собой пенящийся прибой, который всего в нескольких метрах ниже катился на скалы. Ещё один шаг — и я сорвусь в море. Значит, я спустился в город значительно глубже, чем думал. Почти до уровня моря.
Я мог бы прыгнуть из этого окна в море. При некоторой удаче я не разбился бы внизу и не напоролся бы на каменные шипы. При достаточной выносливости я смог бы проплыть и те двести-триста метров до прибрежного пляжа, откуда, как я отчётливо видел из окна, примитивная каменная лестница вела вверх, на плато, где началась моя ознакомительная прогулка. Да, быть может, я и в самом деле пережил бы ледяную воду с некоторым переохлаждением, если бы двигался быстро. Быть может, в этой бухте не было и коварных подводных течений, которые утащили бы меня в открытое море. И опасных хищных рыб с ядовитыми лавомедузами тоже не было. Это уже было несколько «быть может» слишком много на мой вкус. Но настоящая проблема заключалась совсем в другом. И, вероятно, сейчас подходящий момент для давно назревшего признания, друг мой! Признания, при котором я рассчитываю на твою абсолютную молчаливость. Ибо постыдная правда такова: я не умею плавать!
Вот, теперь это сказано. Да, несмотря на преклонный возраст, я всё ещё не умею плавать. Сухопутная крыса в самом буквальном смысле слова. Но с какой стати обитатель пустыни, уроженец Линдурмфеста, должен уметь плавать? Мы живём на километровой высоте над уровнем моря, среди бескрайней засушливой местности. Логичнее было бы нам летать или рыть землю, как кроты. Вода всегда была для нас предметом роскоши, который приходится с трудом черпать из глубоких источников или вырывать у непогоды. В ней не купаются, её пьют. Где же мне было научиться плавать? В прежних путешествиях я всегда обходил водоёмы по широкой дуге. Я слышал по слухам, что некоторые мои сородичи, отправившиеся в большой мир, этому научились, — стало быть, мы, драконгорцы, можем научиться, если понадобится.
Но только не сейчас! Нет, я должен был найти путь, чтобы покинуть город пешком. Ведь даже умей я плавать, это было бы безрассудным и смертельно опасным предприятием в этих совершенно непредсказуемых, кишащих живностью водах.
Я едва успел принять это решение, как волна захлестнула мои гетры. Прилив, будь он проклят! Из-за туманного червя я провёл в городе слишком много времени. Ведь теперь я находился в нижней его части, а она, естественно, наполнялась водой, когда прилив возвращался. Когда несколько часов назад я впервые увидел город, был отлив, но после смены прилива нижние этажи затапливало — ну конечно. Позднее прозрение!
Когда я двинулся через грот к туннелю, по которому пришёл, сзади меня настигла вторая, куда более высокая волна. Она хлынула с такой силой, что в мгновение ока заполнила солёной водой большую часть грота и сбила меня с ног. Ву-у-уш! Я тут же поднялся, но вода уже доходила мне до пояса, а туманная змея полностью исчезла в ней. На миг я был так потрясён, что единственная и совершенно нелепая мысль была: «А вдруг она попадёт мне в нос? Что будет с моей аллергией на морскую воду?» Но поскольку приступ чихания сейчас был бы, вероятно, наименьшей из моих забот, я тут же задал себе по-настоящему важные вопросы: всё-таки прыгать в море через окно? Ведь другой выход гораздо опаснее, верно? В туннеле следующая волна могла бы меня утопить. И я с трудом побрёл обратно к треугольному проёму, собираясь с духом для прыжка. Вода была ледяная и ввергала меня в пронзительную панику, хотя я ещё вполне мог в ней стоять. Неужели можно просто так научиться плавать — от нужды и в кратчайший срок? Что ж, другого выхода у меня не было.
Шлёп! Третья волна хлынула с такой массой и силой, что снова сбила меня с ног, и вода дошла мне до груди. Прилив наступал с устрашающей быстротой. Проклятье, до чего же холодно! Значит, плавать мне пришлось начинать ещё до того, как я добрался до окна. Я даже не успел сбросить тяжёлый плащ, как началась моя первая попытка плавания. Я грёб, сучил ногами, махал и бил во все стороны всеми конечностями, включая хвост, — наверное, так же вела бы себя тонущая кошка. После надлежащей фазы истерики я немного успокоился, заметив, что, если сопротивляться утоплению, я и вправду не сразу иду ко дну. А пальцами ног я ещё мог коснуться дна.
Хлюп! Четвёртая волна. По-настоящему страшно в ней было не столько то, что с нею хлынуло столько воды, что я уже вовсе не мог стоять. Нет, страшен был тот факт, что вместе с нею через окно вплыло ещё кое-что. Я отчётливо увидел два больших треугольных рыбьих плавника, расположенных один за другим, и длинный ящеричный хвост, тянувшийся за ними, словно очень длинная водяная змея. Я сразу понял, что всё это органически связано между собой.
«Берегитесь бельфегаторов! — предупреждал кучер. — В это время года они выводят потомство!»
Зелёные яйца в странном гнезде! Это были вовсе не яйца гигантской птицы, о нет! Да и перьев в гнезде никаких не было. Это были яйца бельфегаторов! Если так, то в окно, скорее всего, только что вплыла мать этого выводка. Теперь и вправду настало время учиться плавать!
Туманный червь больше не играл роли в моих отчаянных размышлениях. Быть может, он просто растворился в воде. Добраться до окна тоже уже не представлялось возможным: между ним и мною, вероятно, таился бельфегатор. Значит, разумнее всего было как можно скорее покинуть это помещение и попытаться найти путь на верхние этажи, куда не доходил прилив. Недолго думая, я развернулся в воде и поплыл к выходу, который, я надеялся, меня спасёт. Туннель ещё не был полностью затоплен; возможно, я сумею преодолеть его, гребя и успевая при этом дышать. Сперва я продвигался лишь мучительно медленно, но затем, к своему облегчению, заметил, что от мощных хлещущих ударов хвоста плыву значительно быстрее. Пока я усердно грёб руками и время от времени бил ногами, я не тонул и быстро двигался вперёд. Разве не таково определение плавания? Я научился ему от отчаяния, за считаные секунды! И здесь дала о себе знать моя новая власть над телом и выносливость. Так я хотя бы живым добрался до следующего грота, где ненадолго остановился, чтобы сориентироваться. Достаточно было слегка сучить ногами, чтобы держать голову над водой. Однако вода неумолимо продолжала прибывать, так что вскоре между её поверхностью и потолком грота оставалось не больше вытянутой руки воздуха. Пройдёт совсем немного времени — и он тоже заполнится водой.
Я должен был плыть дальше и на этот раз выбрал ближайший выход; так я попал в ещё один грот, значительно больше прежних. Это означало больше пространства и воздуха над головой, что подействовало на меня ободряюще. Удалось ли мне оторваться от охотника? Да и преследовал ли он меня вообще? Из одного из отходящих туннелей струился дневной свет — значит, там должно быть ещё одно окно. Вот мой большой шанс. Оттуда я брошусь в открытое море, каким бы опасностям ни подвергался. Теперь речь шла только о голом выживании.
Но прежде чем я успел поплыть, что-то задело мою левую ногу. Прикосновение было долгим — словно кусок наждачной бумаги очень медленно протянули по моей голени. Сердце билось так сильно, что я слышал, как пульс грохочет в ушах.
Как писатель, я знаю, чем обычно заканчиваются такие истории. А именно одной или двумя деревянными ногами и жизнью в приюте для моряков с ампутированными конечностями — ведь именно с этого классического места истории о бельфегаторе следовало читать дальше лишь по-настоящему закалённым читателям. Ибо это был хвост чудовища, а чтобы немедленно рассеять всякие сомнения, неподалёку от меня из воды показались два треугольных спинных плавника и начали кружить вокруг меня по часовой стрелке.
Есть простая причина сохранять спокойствие в такой ситуации: потому что ничего другого тебе не остаётся. Метания и крики привлекли бы ко мне ещё больше внимания зверя. Я изредка работал ногами — ровно настолько, чтобы держать голову над водой, — а в остальном едва шевелил мышцами. Лишь теперь, когда мне приходилось сохранять предельную неподвижность, я понял, до чего же проклято холодна на самом деле морская вода. Единственная возможность не опасно переохладиться в считаные минуты состояла в том, чтобы двигаться как можно энергичнее. Именно этого мне ни в коем случае нельзя было делать.
Затем что-то снова коснулось моего бедра. Всё произошло так же, как в первый раз: нечто вытянутое скользнуло по нему, шершавое, как грубая верёвка или наждачная бумага.
Мне кажется, есть ровно три обстоятельства, при которых прикосновение чего-то неизвестного настолько ужасает, что хочется истерически закричать: в кромешной темноте, в густом тумане и под водой. Тем, что я не закричал, я обязан главным образом тому, что был занят полосканием горла ледяной морской водой, которую волна загнала мне в глотку.
Это не мог быть бельфегатор, потому что его спинные плавники всё ещё описывали круг на некотором расстоянии. Может быть, это был туманный червь? Я с ужасом вспомнил его разверстую светящуюся глотку. Но тут прямо передо мной беззвучно и внезапно всплыла ещё одна пара плавников — и тоже принялась описывать круг. Осознание обрушилось на меня с силой удара топора: это были два бельфегатора, которые вместе охотились на меня! Может быть, пара, мать и отец осквернённого гнезда с яйцами? В следующее мгновение вода резко рванулась вверх, и уровень в гроте мгновенно поднялся по меньшей мере на два метра. Потолок стремительно приблизился, а спасительный туннель вдруг оказался полностью под водой. В город хлынула ещё одна гигантская волна.
На информационной табличке в музее было сказано, что бельфегаторы ориентируются по движениям и колебаниям воды. То, что не движется, для них — мёртвый и несъедобный предмет, даже если это живое существо. Так природа предохраняет бельфегаторов от того, чтобы они позарились на мёртвые, возможно испорченные туши. Табличка рекомендовала при встрече с бельфегатором притвориться мёртвым — всё равно, в воде или на суше.
И я попытался последовать этому совету. Следовать ему куда труднее, чем давать, но удивительным образом мне помог мой новый плащ из пуха пляжебегов, который ровно держался на поверхности воды. Вместо того чтобы промокнуть насквозь, как обычная ткань, пух и перья, из которых он был сшит, казалось, придавали ему плавучесть. Я уже не раз удивлялся тому, как эти твари почти неподвижно сидят на волнах и не идут ко дну, словно уселись на столб. Должно быть, всё дело в перьях. Застёжка плаща немного душила меня, зато удерживала мою голову над водой. Если бы не было так проклято холодно, я мог бы оставаться неподвижным очень долго.
В самом деле, бельфегаторы, похоже, начали терять ко мне интерес. Теперь они словно дезориентированно плавали друг вокруг друга, издавали странные гнусавые и булькающие звуки и наконец двинулись к выходу из пещеры. Мне оставалось вытерпеть всего несколько секунд — и тогда я снова смогу двигаться.
Внезапно я почувствовал в ноздрях лёгкое щекотание, которое становилось всё сильнее и казалось мне знакомым. Я ощущал его в САФЮАТ после промывания морской водой, а также во время кракенфика, незадолго до того, как ударил Гукенприен.
В обоих случаях так предвещался приступ чихания, и на этот раз было то же самое. Моя аллергия! Неужели она настигла меня и здесь с опозданием, как морская болезнь в музее? Я изо всех сил пытался подавить позыв к чиханию, но он был неодолим. Я чихнул раз, другой, третий. А потом ещё семь раз подряд.
От чихания я потерял равновесие, замахал руками и засучил ногами. Голова ушла под воду, и я глотал её чашками — всё это время чихая раз за разом, частью над водой, частью под водой. Потом приступ прекратился.
Но новая волна ударила моей головой о потолок; я успел лишь ещё раз глубоко вдохнуть — и оказался полностью под водой. Пещера наполнилась водой. Я никогда не умел надолго задерживать дыхание. К несчастью, для драконгорца у меня лишь объём лёгких ниже среднего. Вероятно, именно последствия переохлаждения для мозга позволяли мне столь равнодушно смотреть смерти в глаза. А может, это было расслабление после аллергической реакции.
Вид затопленного грота был прекрасен. Вода оказалась удивительно прозрачной, а водоросли давали достаточное освещение. Здесь всё сияло синим и жёлтым. Впервые я увидел бельфегаторов во всём их великолепии и уродстве. Это были внушительно крупные, покрытые серой чешуёй и завораживающе опасные на вид существа. Разумеется, они вернулись, чтобы разглядеть виновника волнений.
Они подплывали по-звериному — как хищники, совершенно уверенные в своём превосходстве, ведь у них нет естественных врагов. Невозмутимо, ленивыми, изящными и почти синхронными движениями они исполняли завораживающий подводный балет, изысканный па-де-де смерти. Они плыли ко мне, чтобы разделить со мной трапезу, — совместный ужин при приглушённом освещении, ритуал, который соблюдают многие пары. Мне уже и не было холодно. По правде говоря, я вообще ничего больше не чувствовал, кроме полного безразличия. Говорят, именно таково обычное душевное состояние незадолго до смерти от замерзания — по рассказам тех, кому всё-таки удалось её избежать.
Что-то снова скользнуло по моей ноге! Я даже не испугался — столь нелепо безмятежным было моё душевное состояние. Может, на сей раз это была туманная змея? Какая разница! Это было лишь мимолётное наблюдение, которое меня даже слегка развеселило. Быть может, семейство бельфегаторов пригласило к ужину гостей. Хищные рыбы находились теперь всего примерно в вытянутой руке от меня. Они широко разинули свои ужасные пасти, и я отчётливо видел несколько рядов жёлтых острых зубов, один за другим, в мясистых красных дёснах, густо поросших зелёными паразитами.
Бельфегаторы
Мой мозг, должно быть, уже находился на поздней стадии своего рода анестезии, дорогой друг, ибо в этот миг я и впрямь с тревогой задумался: достаточно ли свежей воды я дал сегодня утром гумдуделям?
И тут совершенно неожиданно передо мной в воде вздулось облако. Оно походило на огненно-красный цветок, стремительно распускающийся: сперва всего с кулак, затем оно бешено разрослось, пока не заполнило почти всё моё поле зрения. Это была кровь одного из бельфегаторов, которого только что одним рывком разорвали надвое. Его внутренности плавали повсюду: печень бельфегатора, желудок бельфегатора, сердце бельфегатора. Вскоре рядом взорвалось второе облако крови и внутренностей, а затем оба чудовищных хищника, разорванные в общей сложности на четыре части, закувыркались ко дну грота, увлекая за собой изящные светло-красные шлейфы.
Из-за недостатка кислорода мой мозг, очевидно, пребывал теперь в том милосердном состоянии окончательного всеобщего размягчения, когда всё становится лишь прекрасным сном. Но прежде чем я успел окончательно проститься с этим чужим миром, нечто схватило меня за обе ноги почти болезненно крепкой хваткой.
И вот теперь, мой лучший Хахмед, мне, к сожалению, не остаётся ничего иного, как процитировать самого себя — из одного из прежних писем. Ибо для того, что возникло теперь перед моими глазами, я не нахожу описания лучше того, которое уже однажды дал. Я смотрел в лицо. А именно — в «неестественную морду из серых, зелёных и синих чешуек, с чёрными мёртвыми рыбьими глазами и мясистыми лягушачьими губами. Призрачный лик выглядел так, словно несколько голов морских демонов с эйдернорнского кладбища разбили вдребезги, а затем неправильно собрали вновь — в жуткую маску ужаса».
Это была Квакваппа! Чудовище с Дна Падпараджа-ракушек, неописуемый демон, составленный из всех живых существ морской фауны. Она с любопытством таращилась на меня своими мёртвыми чёрными рыбьими глазами. Узнаёт ли она меня тоже? Это была последняя и совершенно бессмысленная мысль, промелькнувшая в моём, вероятно, уже совершенно лишённом кислорода мозгу. Затем я потерял сознание.
Мне снились остроумные афоризмы, которые можно было выжечь у себя на лбу раскалённым лавовым тавром. Снился Грифиус, говоривший со мной голосом Данцелота. Мне снились мои потерянные зелёные чешуйки: их след вывел меня из лабиринта Города без дверей наружу, прямо в цветущий сад, который оказался огородом Данцелота на Линдурмфесте. Его населяли поющие гумдудели, питавшиеся синими цветными капустами Данцелота.
Когда я вновь очнулся, то лежал на пляже. Очевидно, кто-то удобно уложил меня на спину на чёрном песке, а голова покоилась на моём насквозь промокшем и аккуратно сложенном плаще. С тех пор, как я лишился сознания, не могло пройти слишком много времени, потому что прилив всё ещё накатывал. Я с трудом поднялся в своей промокшей насквозь одежде; из ноздрей и ушей текла вода. Меня вырвало морской водой и чем-то медузообразным. Мне было ужасно холодно, поэтому я сразу принялся двигаться: поднялся по лестнице на плато. Солнце только что село, и начинало медленно темнеть. Капая водой и дрожа от холода, я пересёк непроходимое поле Жалобной лавы, на сей раз без мучений от эйдербласта.
К моему неописуемому облегчению, наверху кучер всё ещё ждал моего возвращения. То, что он сказал, когда я, тяжело дыша и шмыгая носом, добрался до его экипажа, звучало одновременно укоризненно, строго и тревожно: — Вот видите? Видите? Я ведь настоятельно советовал вам избавить себя от этого. Никто, кто хоть сколько-нибудь в своём уме, добровольно не входит в Город без дверей. Но большинству людей непременно хочется совершить собственные ошибки, вместо того чтобы прислушаться к доброму совету. Садитесь в карету, под одеяла, там теплее! Иначе вы до смерти простудитесь.
Всю тряскую дорогу я сидел в карете в гнетущем молчании и горячо молился, чтобы моя одежда поскорее высохла и я не подхватил воспаление лёгких. Когда опасность миновала, страх возрастает, не так ли?
В Дюнштедте я снял комнату в захудалом пансионе, где мог за ночь высушить одежду. Когда я разложил свой плащ возле печи, чтобы просушить его, то заметил, что в одном из его карманов лежит нечто большое и твёрдое. Я предположил, что это ракушка или что-нибудь подобное, случайно попавшее туда во время моих невольных погружений в Городе без дверей. Но, вынув предмет, я обнаружил в руке зелёный драгоценный камень. Более того: это был, совершенно очевидно, падпараджа-сапфир, огранённый в форме трапецоэдра и величиной с мой кулак. У меня уже не осталось сил размышлять, как он там очутился. Вскоре после этого я рухнул в постель и спал так крепко и без сновидений, как толстый камень, погребённый под ещё более толстыми камнями.
Когда сегодня утром я проснулся очень рано и сперва должен был сообразить, где нахожусь, меня удивило, что моя вылазка в Город без дверей не причинила мне серьёзного вреда здоровью. У меня пока нет даже лёгкой простуды, ни малейшего жара, даже в горле не першит. А ведь это, пожалуй, было бы самым малым после столь массированной атаки на мою иммунную систему.
Я вернулся в Эйдергард в карете и решил всё-таки на всякий случай провести день в постели, чтобы оправиться после этого переохлаждающего приключения. Прежде чем предаться отдыху, я, пока события ещё так свежи в моей памяти, написал тебе это письмо, мой лучший друг!
Квиквигг снабдил меня горячим чаем, а гумдуделей — свежей водой, так что теперь я наконец могу позволить себе восстанавливающий сон.