Я только-только понял, что Толстяк рассказал мне насчет «насыщающего гроба», а тут Молчун берет и выдает что-то совсем нелогичное. Когда я поинтересовался, с чего он так решил, Молчун указал на гроб и ответил:

– Внимательно взгляни на головы. Чем они отличаются?

Я посмотрел в ту сторону, куда он показывал, но увидел лишь шесть голов разных размеров, которые висели на туловище, как виноградная гроздь. Кроме резкой тошноты, ничего особенного я не почувствовал и просто покачал головой в ответ, мол, не понимаю. Тогда Молчун велел мне посмотреть еще раз. Когда я, прищурившись, вгляделся в головы снова, то наконец понял, что в них было не так.

Дело в том, что черты лица можно было различить только на одной, самой верхней голове, а у остальных лиц вообще не было. Более того, нижние по форме не были похожи на головы – скорее на громадные опухоли.

Тут я начал понимать, к чему клонит Молчун. Следуя ходу его мыслей, я продолжил разглядывать и обнаружил, что все руки и правда присоединены к одному торсу, который был так сильно деформирован, будто его прокрутили в стиральной машине в режиме сушки. А из-за темной мутной воды сперва казалось, что это не один, а целая куча трупов, скрученных вместе.

Чем дольше я смотрел, тем бо́льший ужас меня охватывал. Однако умозаключение Молчуна оставило после себя кое-какие вопросы. Если внутри гроба и впрямь лежит редкий уродец с двенадцатью конечностями, то откуда он взялся и какое положение занимал? Как в ту эпоху подобному монстру дали дожить до взрослого возраста?

Когда Толстяк тоже все это разглядел, он брезгливо высунул язык и воскликнул:

– Мать моя женщина, разве это человек? По-моему, больше на насекомое похоже!

Его определение вышло довольно метким, хоть и слегка циничным.

– Из-за воды плохо видно, так что делать выводы пока рано, – сказал я. – Вообще, если подумать, такое серьезное уродство в те времена точно бы посчитали происками нечистой силы, и родители должны были убить его сразу после рождения. Абсолютно невозможно, чтобы ему позволили дожить до такого возраста.

– В жизни не бывает ничего абсолютного, – равнодушным тоном заметил Молчун.

Я только покачал головой, все еще не в силах полностью поверить.

– Если хотим знать наверняка, нет ничего проще: давайте, как я и предлагал, возьмем в соседней камере пару каких-нибудь ваз и вычерпаем из гроба воду, – снова предложил Толстяк. – Сможем наконец разглядеть это существо, а заодно вытащим из-под него ту каменную плиту и глянем: вдруг еще что-то любопытное обнаружим?

Во мне мигом проснулся интерес. С того момента, как мы оказались внутри подводной гробницы, я еще ни разу не видел нигде ни единого иероглифа, и мои знания о хозяине гробницы стремились к нулю. Если я пойму надписи на той плите, то, по крайней мере, смогу узнать что-нибудь полезное для нас.

Придя к согласию, мы с Толстяком без лишних разговоров вернулись в боковую камеру и отобрали три большие чаши с ручками. Снаружи эти вещи стоили миллионы, а здесь, в наших руках, были не более чем сосудами для черпания воды. Что ж, как есть так есть.

По профессиональной привычке я невольно начал рассматривать голубые глазурные росписи на них. Едва взглянув на рисунки, я обомлел: никак не ожидал, что это будут не случайные узоры, а целое повествование!

После того как мы попали в эту камеру, все мои мысли были только о третьем дяде, и я даже не изучил погребальный фарфор как следует. Лишь сейчас, глядя на эти чаши, я вспомнил об одной детали, на которую раньше не обращал внимания. Оказавшись здесь, дядя, как и я, поверхностно осмотрел фарфор, а потом сразу уснул. Но остальные впервые попали в настоящую гробницу, их наверняка охватили азарт и крайнее возбуждение, так что они непременно изучили бы погребальную утварь самым тщательным образом. Может, на этих вазах я смогу найти какие-то подсказки к их исчезновению?

С этими мыслями я немедленно схватил несколько чаш и принялся внимательно их рассматривать. Я обнаружил, что росписи рассказывали о каком-то масштабном строительстве: одни люди возводили каменные стены, другие – перетаскивали бревна, а кто-то клал балки. Фарфоровая утварь была расставлена как раз в порядке этапов стройки. Чем дольше я разглядывал росписи, тем сильнее они меня потрясали – у меня аж голова вспотела.

Глядя, как я сижу и изучаю чаши одну за другой, Толстяк пренебрежительно бросил:

– Так трудно вазу выбрать, что ли? Хватит уже ковыряться, возьми какая удобнее в руке лежит, и идем.

Но я не стал его слушать. Припав к полу, я ползал от одной вазы к другой, изучая росписи, пока наконец не добрался до самой последней, восьмиугольной вазы, рисунок на которой являл собой поистине величественное зрелище. Это оказался конец, но я был уверен, что на погребальной утвари в других камерах имелось продолжение.

От восхищения я забыл, как дышать. Пусть по примитивным изображениям и нельзя было точно определить, что именно люди возводили, но, судя по масштабам строительства, нечто не хуже Запретного города. Однако конструкция зданий была совершенно нетипичной для архитектурного стиля Срединной равнины[74], и у меня никак не получалось представить, где на территории Китая в ту эпоху могли построить столь огромный комплекс.

Я наконец вернулся к реальности и решил поделиться своим потрясающим открытием с Толстяком. Однако, когда обернулся, у меня за спиной была только кромешная темнота – Толстяка уже след простыл. От растерянности я принялся мысленно чихвостить этого тупого Толстяка. Нет, ну серьезно! Знал же, что мне страшно оставаться одному, и все равно свалил и слова не сказал!

Я схватил первую попавшуюся вазу, поднялся на ноги и помчался было к камере напротив, но стоило мне оказаться в коридоре, как я пораженно застыл на месте. Проход, ведущий в другую камеру, исчез, и на его месте снова была глухая стена из белого мрамора!

Я знал, что во всем виноват лифтовый механизм, но не представлял, насколько быстро и беззвучно он передвигал камеры. Я невольно запаниковал. Мне совсем не хотелось повторять свой опыт и оставаться посреди темной древней гробницы в полном одиночестве.

Слегка успокоившись, я утешился тем, что камеры перемещаются непрерывно, и, если мне хватит терпения дождаться, через несколько минут дверь снова появится. Но без Толстяка в гробнице было до ужаса тихо, и даже стук собственного сердца казался мне оглушительными раскатами грома, а вдобавок со всех сторон давила непроглядная тьма. В подобном месте, где минута кажется часом, терпеливо ждать было выше моих сил.

Сделав глубокий вдох, я посветил фонариком в сторону трех дверей, но что за ними находилось, видно не было. Самое страшное в этом мире – то, что прячется внутри тебя самого. Как только я слегка успокоился, тут же начало мерещиться, будто за одной из дверей что-то стоит и наблюдает за мной. От ужаса у меня душа ушла в пятки.

Чтобы немного прийти в чувство, я отвесил самому себе оплеуху, а потом опустил голову и двинулся обратно в боковую камеру с фарфором. Там я намеревался еще раз осмотреть всю утварь и проверить, не пропустил ли что-нибудь. Но из боковой камеры вдруг донесся жуткий рев, от которого волосы встали дыбом. Направив в дверной проем луч фонарика, я увидел, как из отверстия в полу выбралась огромная морская обезьяна. Эту громадную свирепую морду, заросшую чешуей, я точно никогда не забуду.

С воплем «мама!» я с закрытыми глазами пустился наутек вперед по коридору, и вероятность наличия других ловушек не волновала меня ни капли. Однако за миг до того, как оказаться в безопасности за дверью, я споткнулся и шлепнулся на пол лицом вниз рядом с какой-то вазой. Хорошо еще, что я имел быструю реакцию, мигом перекатился на бок и вскочил. Обернувшись, я увидел пару светящихся зеленых глаз, обладатель которых как раз выбежал из боковой камеры и мчался прямо на меня.

Я стиснул зубы, схватил вазу и вскинул над головой, чтобы швырнуть в монстра. У морской обезьяны реакция была не хуже: она сразу поняла, что я вооружен, и не стала нападать в открытую – вместо этого взяла и вспрыгнула на гребень стены коридора. Я мигом воспользовался возможностью, чтобы юркнуть в левую дверь и захлопнуть за собой створку.

Внизу, возле порога, имелся самодвижущийся каменный засов, который поднялся из-под пола и запер дверь сразу, как я ее закрыл. Морская обезьяна в коридоре взревела и несколько раз яростно ударилась в створки, явно не желая сдаваться так просто. Но я понимал, что дверь очень прочная и выбить ее силами одного лишь тела из плоти и крови точно не получится, поэтому взял себя в руки.

Обезьяна еще немного бестолково побилась в двери и, поняв, что все без толку, решила подкопаться в щель между створками и полом. Видя, как она пытается просунуть свою огромную башку, я взъярился, вскинул ружье и пальнул в нее гарпуном. Не знаю, куда именно я попал, но морская обезьяна завопила от боли и отпрыгнула от двери подальше.

Я не был уверен, не ведет ли соседняя дверь в эту же камеру, поэтому поскорее зарядил новый гарпун и включил сперва ручной фонарик, а затем и фонарь-прожектор. Свет мигом озарил почти всю камеру целиком, и, оглядевшись по сторонам, я вздрогнул от испуга.

Передо мной была огромная круглая камера с таким же огромным бассейном посередине, а мои ноги находились на самом краю этого бассейна. Еще шаг – и я бы рухнул прямо в воду. Посреди бассейна беззвучно дрейфовала какая-то штука, по очертаниям напоминающая тазик для мытья ног. Взглянув на украшавшие ее росписи и барельефы, я понял, что это гроб, и невольно улыбнулся. А хозяин гробницы был тем еще выдумщиком – взял и сделал себе гроб посреди купальни! Видимо, при жизни любил принимать ванны.

Затем я посветил фонариком в воду, но дна не увидел и подумал, что бассейн вполне может уходить вглубь до самого низа гробницы. В момент, когда я начал размышлять о том, как же на самом деле выглядит план этого захоронения, у меня вдруг сильно зачесалась шея.