Потрясенный, я отшатнулся от гроба. Каждый мускул в моем теле был напряжен до предела: я жутко боялся, что труп сейчас вдруг возьмет, вскочит на ноги и набросится на нас.
– Почему труп дышит? – тихо спросил я. – Вы такое когда-нибудь видели?
– Нет, конечно! – отозвался трясущийся Здоровяк Куй. – Если бы я такое часто видел, скорее бы сортиры пошел мыть, чем гробницы грабил.
Я перевел взгляд на Паньцзы. На его лбу выступил пот, и он, не отнимая руки от раны на животе, сказал:
– Да какая разница, в чем там дело. Побыстрее пройдитесь по нему очередью, и дело с концом. Если и был живой, станет мертвый! А будете медлить – он встанет, и нам всем придется несладко!
Его слова показались мне разумными. В такой ситуации действия были куда лучше долгих размышлений, и прав тот, кто резвее шевелится. Я торопливо вскинул оружие, но третий дядя с Толстяком замахали на меня руками и одновременно закричали:
– Погоди… погоди-погоди!
Дядя помчался обратно к трупу. Оттуда он махнул мне рукой и, разглядывая доспехи на мертвом теле, все никак не мог закрыть распахнутый от удивления рот, после чего указал на черные доспехи пальцем и произнес:
– Это… это же Одеяние бессмертия, да? Небо великое, оказывается, оно существует!
Я в замешательстве спросил у дяди, что он имел в виду. Взволнованный до такой степени, что едва не плакал, третий дядя, запинаясь, заговорил:
– Вот… вот свезло… Я, третий сын семьи У, так долго «опорожнял чаши» и наконец-то… наконец-то нашел настоящее сокровище: Одеяние бессмертия! – Он стиснул мои плечи. – Эта штука способна омолодить человека, видел? Это чистая правда! И этот труп – самое лучшее доказательство!
В ту эпоху даже сорока-пятидесятилетние люди считались стариками. Хоть мышцы в этом теле обмякли, лицо выглядело совсем юным. В душе я невольно удивился: неужели молодость можно вернуть?
У Толстяка тоже глаза на лоб полезли.
– Вот уж не думал, что штука, которую Цинь Шихуанди[49] так долго искал и в итоге не нашел, окажется на нем. Это – как вас там? – третий господин, а вы знаете, как его снять?
Третий дядя покачал головой:
– В том и заключается проблема. Я слышал, что снаружи его снять невозможно. Нам труп что, придется с собой целиком нести?
Пока они вдвоем осматривали труп вдоль и поперек, дергая его за руки и за ноги, тот не проявлял ни малейших признаков недовольства и вроде бы никакой опасности не представлял. Я постепенно успокоился и спросил:
– А что будет с человеком, если снять с него Одеяние бессмертия?
Толстяк, оказывается, об этом даже не думал.
– Я не знаю, – ответил он. – Ну, в крайнем случае, просто растворится в воздухе, и все.
– А если он до этого был жив-здоров, получится, что мы совершили преднамеренное убийство? – произнес я.
Толстяк едва на пол не рухнул от хохота.
– Мой юный товарищ, да если бы у всех расхитителей гробниц была твоя идеологическая сознательность, нашему брату можно было бы даже не пытаться что-то делать! Ну вот скажи мне, разве хоть у одного древнего аристократа руки не были по локоть в крови? Да если бы мы его живым оттуда вытащили, его все равно следовало бы расстрелять. И с чего тебя вообще это беспокоит? Заняться, что ли, нечем?
Подумав, я понял, что он прав.
Глядя, как они с дядей суетятся вокруг мертвеца, я решил, что нечего мне стоять без дела, и пошел осматривать сам гроб, чтобы найти что-нибудь интересное среди погребальных предметов. Дно гроба было усыпано толстым слоем каких-то непонятных чешуек, под которыми лежала неизвестная мне погребальная утварь. Зачерпнув горсть чешуек, я поинтересовался:
– А это что такое?
Третий дядя рассеянно принюхался и ответил:
– Это кожа, которую он сбросил.
Меня тут же накрыл приступ тошноты. Я поспешно выбросил чешуйки обратно и недовольно пробормотал:
– Лушан-ван страдал от какой-то кожной болезни? Почему с него столько кожи слезло?
– Не городи чепуху, – отозвался третий дядя. – Это старая кожа, которую он сбросил за века. Каждый раз, когда сбрасывал кожу, он становился немного моложе. Судя по слою на дне, он успел сбросить ее пять или шесть раз.
Мне было противно даже смотреть на эти чешуйки – как будто сброшенная змеиная кожа. В момент, когда мой рабочий энтузиазм окончательно угас, Толстяк вдруг закричал:
– Нашел!
Мы столпились вокруг и увидели, что на нефритовой пластинке одеяния под мышкой у трупа было на одну золотую проволочку больше.
– Слушай, Толстяк, – с недоумением заговорил я, – острый же у тебя взгляд – разглядел лишний конец тонкой проволоки.
Толстяк только презрительно закатил глаза и пробормотал себе под нос:
– Просто вы, товарищи южане, настоящие вандалы. В какую гробницу ни залезете, не успокоитесь, пока не обдерете ее целиком и все кругом не загадите. А «опорожнение чаш» – это тонкое искусство, понял? Да если бы не я, господин Толстяк, вам бы, наверное, пришлось растворить этот труп, чтобы снять с него Одеяние бессмертия.
Пристыженный третий дядя не мог позволить себе потерять лицо и выругался:
– Да пошел ты! Еще неизвестно, правда ли это сработает. Может, просто лишний кусок проволоки примотали, и все.
Толстяк хохотнул:
– Ничего, сейчас открою вам всем глаза.
С этими словами он потянулся к проволоке. Однако прежде, чем успел ее коснуться, что-то со свистом пролетело у меня перед глазами. Реакция дяди была молниеносной: он вскинул ногу и пинком отбросил Толстяка в сторону. Тот отлетел вбок. Там, где он только что стоял, пролетел черный клинок и со звоном вонзился в ствол дерева больше чем на половину лезвия. Я был едва жив от ужаса. Если бы не дядин пинок, Толстяк бы уже валялся с пробитой головой.
Мы разом обернулись и увидели в самом низу каменной лестницы полуобнаженного Молчуна. Он был весь в крови. Теперь, когда он был без одежды, стала видна большая синеватая татуировка в виде цилиня[50] у него на плече. Левая рука все еще была согнута, как в броске, а в правой он держал какой-то странный шарообразный предмет. Когда мы разглядели, что именно это было, невольно ахнули.
В правой руке он держал голову кровавого зомби.
Молчун посмотрел на нас и с трудом, пошатываясь, еле передвигая ноги, поднялся по лестнице. Он очень тяжело дышал и явно был в плачевном состоянии. Судя по тому, сколько ран покрывало его тело, он пережил весьма жестокую битву. Бросив взгляд на гроб, Молчун махнул нам рукой и негромко сказал:
– В сторону.
У Толстяка аж вены на лбу вздулись от гнева. Послушаться он даже не подумал – сразу вскочил на ноги и заорал:
– И зачем ты это сделал?
Молчун повернул голову, одарил его ледяным взглядом и ответил:
– Чтобы убить тебя.
Разъяренный Толстяк засучил рукава и хотел было наброситься на Молчуна, но Здоровяк Куй торопливо схватил его и удержал. Да, добряком этот Толстяк явно не был.
Видя, как накалилась обстановка, третий дядя примирительно произнес:
– Не кипятись. У Братца наверняка были на то свои причины, сперва выслушаем его. И вообще, он уже несколько раз спас тебе жизнь, правда же? Так что постарайся держать себя в руках.
Толстяк, поразмыслив, признал его правоту и понял, что не стоит распускать руки. Вырвавшись из хватки Здоровяка Куя, он возмущенно опустился на пол и пробубнил:
– Вас слишком много, и один я со своей парой кулаков со всеми не справлюсь. Ладно, как скажете.
Молчун тем временем опустил голову на нефритовую платформу, откашлялся и сказал:
– Кровавый зомби был настоящим владельцем Одеяния бессмертия. Лушан-ван обнаружил его, когда грабил эту гробницу, и снял Одеяние, после чего владелец превратился в чудовище. Тот, кто наденет Одеяние бессмертия, будет сбрасывать кожу каждые пятьсот лет. Снять Одеяние можно только в тот момент, когда слезает очередной слой кожи, иначе человек тут же превратится в кровавого зомби. Сейчас вы стоите перед живым трупом, которому уже больше трех тысяч лет. Если бы ты дернул за ту проволоку, покойник внутри бы ожил, и всем нам пришел бы конец.
Закончив говорить, он опять закашлялся. Видя, как кровь пузырится в уголках его рта, я подумал: плохо дело, возможно, внутренние органы повреждены.
Паньцзы, который, мучаясь от боли, давно обессиленно привалился где-то в уголке, все это время не произносил ни слова. Однако, как только Молчун закончил свою речь, он вдруг сказал:
– Братец, ты на меня не обижайся, я, Паньцзы, мужик прямолинейный. Ты как-то слишком много знаешь, и если тебе нетрудно, я бы хотел услышать хоть какое-то объяснение. Что ты, в конце концов, за небожитель такой? Ты спас мне жизнь, и если мне суждено выбраться отсюда живым, я обязательно наведаюсь к тебе домой и как следует отблагодарю.
Паньцзы так ловко завернул, что я был уверен: Молчун точно не останется к такому равнодушен. И никак не ожидал, что он лишь промолчит в ответ, будто не собирался обращать ни на кого из нас ни капли внимания. Он подошел к телу Лушан-вана и брезгливо оглядел его. Внезапно его глаза вспыхнули холодным блеском. Мой взгляд даже не уловил движения, а Молчун уже крепко обхватил рукой шею трупа и вытянул его из гроба – из горла трупа вырвался пронзительный крик, он начал безостановочно содрогаться. Все произошло так быстро, что я не успел никак среагировать.
Молчун ледяным тоном обратился к телу:
– Ты жил достаточно долго, и теперь тебе пора умереть!
Вены на его руке вздулись от усилия. Раздался хруст ломаемых костей. Конечности трупа еще какое-то время дергались, а потом он в последний раз брыкнул ногами, и вся его кожа мгновенно почернела.
Мы, вытаращив глаза, с открытым ртом наблюдали за действом. Первые пару мгновений никто не знал, что сказать. Молчун же небрежно швырнул труп на пол, будто Одеяние бессмертия было просто мусором, который вообще не стоил его внимания.
Я схватил его за руку и спросил:
– Кто ты на самом деле такой? Почему так ненавидишь этого Лушан-вана?
Молчун посмотрел на меня, а затем ответил:
– Что изменится, если ты узнаешь?
Толстяк возмутился:
– Ну и как это называется? Мы тут трудились в поте лица, спускались в эту гробницу, потом еле-еле сумели открыть гроб, а ты без разговоров взял и придушил его! Ты обязан, по крайней мере, хоть что-то нам объяснить!
Повернув голову, Молчун посмотрел на голову кровавого зомби, которая все так же лежала на нефритовом ложе. Лицо парня выглядело печальным. Затем он указал пальцем на аметистовую шкатулку, которая лежала в задней части расписного гроба, и произнес:
– Все, что вы хотите знать, находится в этой шкатулке.