Ёсивара. Единственный в Эдо веселый район, официально признанный государством в годы правления десятого сёгуна, Токугавы Иэхару. Вокруг пяти кварталов, окруженных рвами охагуро-добу, куда ни глянь, простирались поля. Со вторых этажей вдали виднелась невысокая горка Мацутияма. Ёсивару построили в захолустье, дабы защитить нравы горожан. Однако мужчины стекались сюда со всего Эдо, несмотря ни на какие трудности. Торговцы из других городов, путники и даже самураи, прибывшие на службу ко двору сёгуна, – все, раздувая ноздри, стремились в этот цветник.

Пролетел приятный весенний ветерок, и кварталы окутал мягкий свет фонарей. Под темным небосводом бессонная Ёсивара преображалась.

Наряженные куртизанки хвастались друг перед другом обновками. Играли в догонялки камуро[14], а за ними носились распорядительницы. Вовсю торговались повара с лоточниками над свежепривезенными овощами. Повсюду гудели те же безмятежные разговоры, что и всегда.

– Ойран, дозвольте войти?

– Прошу!

В просторные, занимающие три зала покои Рури на втором этаже одного из лучших домов Ёсивары, «Куроба-я», ступил слуга. Ойран красилась перед туалетным столиком.

– Как ты быстро!

Девушка бросила белить кожу и обернулась к отодвинутой фусуме[15]. Меж накрашенных алых губ показались жемчужные зубки. При виде такой широкой улыбки Дзёкити опустил глаза.

– Да, мне только что сообщили, что вас уже причесали. Остальные тоже вот-вот подойдут, – сказал он, устроился чуть поодаль и отвернулся к окну.

Рури следила за красавцем-слугой через отражение в зеркале. Он сидел с прямой спиной и чинно сложенными на коленях руками, думая о чем-то и не шелохнувшись.

– Да-а, прекрасная сегодня погодка, правда? Пусть я весну недолюбливаю, но от весеннего ветра свежеет на сердце. А тебе как, Дзё?

– Обыкновенная погода…

Рури, распахнувшая объятия навстречу сквознячку, несколько растерялась.

– Как же, обыкновенная?.. А! Ты, верно, больше любишь лето?

– Нет, терпеть не могу, – отозвался слуга, даже не обернувшись в сторону собеседницы.

Обескураженная такими ответами, она полностью сосредоточилась на макияже. Поджала губы и скрыла под слоем белил шрам на груди. Однако вскоре не выдержала тишины и заговорила вновь:

– Ах да, совсем запамятовала: наведалась тут на днях в Дзикёдзи.

Казалось, брови Дзёкити еле заметно дрогнули, но взгляд продолжал блуждать за окном.

– Поминали Цукасу? Понимаю, вы прячете лицо, но одной ходить по улице опасно. В следующий раз обязательно предупредите.

Рури скривилась, будто жука проглотила, но Дзёкити этого не заметил и нерешительно поднялся на ноги.

– Что-то товарищи запаздывают. Посмотрю, где застряли, – молвил он и покинул покои.

Ойран обернулась к закрытой перегородке и обиженно надула губы.

– Какого демона мне приходится вести пустую болтовню о погоде?

Из-за спины раздалось протяжное «мяу».

– Негодный отрок Дзёкити так и не смеет взглянуть тебе в лицо? Что же за неприязнь питает он к тебе, коли не изволит поддержать вежливую беседу? – заговорила с хозяйкой комнаты черепаховая кошка Эн.

Питомица с улыбкой прошагала из внутренних покоев. Под личиной обычной кошки скрывался один из царей драконов, Кайэн. Он пал в свирепой схватке с собратом, но далекий предок Рури спас его жизнь, пусть и ценой утраты почти всех драконьих сил.

Насмешливый тон Эна только окончательно разъярил ойран.

– Издеваешься? Чем я его обидела, а? Он, конечно, никогда болтливостью не отличался, но не до такой же степени… Только я обрадовалась, что подростковый бунт Тоё вроде проходит, и вот тебе раз, теперь Дзё чудит! – Рури глубоко вздохнула.

С тех пор как она очнулась от долгого сна после боя с Цукасой, отношение Дзёкити переменилось так, что невольно заметишь: избегал девушки, во время беседы отделывался ничего не значащими фразами – даже говорить с ним было неохота. Когда дело доходило до работы, честно исполнял все обязанности, но холодно и отстраненно. Рури понятия не имела, что стряслось, оставалось только день за днем ломать голову над этой загадкой.

– Если что не нравится, так и сказал бы прямо. А то ничем не лучше местных девиц. Тоже мне, безмолвный интриган нашелся! – накричала Рури на кошку, не в силах унять раздражение.

– Не мне о том жалься. Лучше побеседуй с ним самим, без обиняков.

– Ага, умник, так ему прямо все и скажешь. Я ж понятия не имею, что у него там в голове творится. Мне страшно!

– Ойра-а-ан! – весело позвали из коридора, и Рури поспешила сменить гнев на милость. Влетев в комнату, Эйдзиро поздоровался: – Ой, и Эн уже не спит! Доброе утро! Чудесная погодка!

– Гм-гм. А вот из тебя, отрок, речи о погоде льются непринужденно, – съязвила кошка, бросив украдкой взгляд на хозяйку.

– Ойран, что такое, почему голову сжала? Болит? – с тревогой наклонился к девушке Эйдзиро.

– Да она с нечистью две ночи кряду пьянствовала, как будто ей саке нипочем, – сердито пробурчал его близнец Тоёдзиро.

– Ну что ты! Как по мне, когда ойран выпьет и лицо раскраснеется, она такая хорошенькая!

– Пфе! – фыркнул старший из братьев. – Еще б она при этом всякий пьяный вздор не несла и не валялась потом растрепанная, развалив руки-ноги. Или что, раз клиенты не видят, так можно про женственность позабыть? Надоело эту тушу потом на тройной футон взваливать.

– Цыц! Постеснялись бы меня в лицо так обсуждать. Знаешь что, Эн? Беру назад все свои слова. Этот паршивец так и не повзрослел.

– В-вы о чем это? – Тоёдзиро покраснел, как вареный осьминог.

– Что за шум с утра пораньше? – прогремел здоровяк размером чуть ли не с саму фусуму. – Когда вы уже усвоите, где слуги, а где ойран? Никогда не вырастите, если так и не поймете: вы ей не друзья-приятели так запросто щебетать!

Великан Гондзо покачал головой, и близнецы присмирели.

– А сам-то, – заворчал Тоёдзиро, но Гондзо тут же схватил неугомонного мальчишку здоровенной ручищей за шкирку.

– Вижу, все в сборе? Тогда приступим к делу, – заметила хозяйка «Куроба-я», О-Кику.

Из-за ее спины молча шагнул обратно в покои и Дзёкити, закрыв за собой фусуму. Рури смерила его неодобрительным взглядом.

– Хозяйка, куда нас отправляют с новым заказом?

Рури, Дзёкити, Гондзо и близнецы Тоёдзиро с Эйдзиро расселись в просторной гостиной, в которой помещалось двенадцать татами. Вся эта команда служила в «Куроба-я» и в то же время изгоняла демонов от имени «Кокууна».

– В Камакура-тё, в ювелирную лавку «Вакаса-до», где уже никто не живет, – сообщила О-Кику, замыкая кружок сидящих.

Именно ей заказчик передавал задания, которые она затем поручала истребителям зла. Об истинном положении дел знали только пятеро членов отряда, О-Кику, хозяин заведения Кобэй и распорядительница О-Сэи.

– Ах, в ювелирную лавку в Камакура-тё?.. – вздохнула Рури и прикрыла веки. Слух, который долетел до нее намедни, подтвердился.

– А не в Проклятый зал, случайно? – полюбопытствовал Эйдзиро, и его старший брат тоже нахмурился.

Близнецы пока только начинали путь истребителей зла, потому не привыкли спокойно слушать страшилки, которые ходили по городу.

– Да, лавку называют и так. Все началось где-то полгода назад.

Тогда в Камакура-тё из Киото перебралась семья ювелира, и он открыл лавку «Вакаса-до», где торговал красивыми шпильками и металлическими деталями для мебели. С ним под одной крышей жили жена, маленькая дочь и двое подмастерьев, не достигших еще десятилетнего возраста.

Слухи о лавке, в которой торговали украшениями по последней столичной моде, тут же разнеслись по округе. Эдоски, падкие до диковинок, бросились скупать товар.

– Но вскоре слава заведения омрачилась. Горожане стали толковать, будто хозяин проклят демонами, – продолжала О-Кику. – Слухи множились, и вот наконец все уверились, будто прокляты даже созданные им шпильки. А когда дочь одного самурая умерла, упав и пробив себе голову украшением, люди убедились окончательно.

– Но ведь бывают же несчастные случаи! – попытался напустить на себя храбрости Тоёдзиро.

– Тут уж ничего сказать не могу. Одно ясно: ее погубила шпилька. Хозяин «Вакаса-до» тем временем таял на глазах и в прошлом месяце закрыл дело. А два дня спустя и его, и семью, и подмастерьев обнаружили мертвыми: они повесились в доме на потолочной балке.

Близнецы шумно выдохнули.

– Вслед за ними принялись душить и других соседей. Уже четверых, включая позавчерашний случай. Есть основания полагать, что демон все еще там.

– Значит, Проклятый зал… – Рури еле сдержала зевок. – И якобы демон, загубивший семью, до сих пор рыскает по Камакура-тё в поисках новых жертв? Чем, интересно, хозяин лавки так его прогневил?

– Если верить слухам, мастер был молчалив, дело свое делал на совесть, покупателям никогда не грубил. Да и с женой жил душа в душу, – отозвался Гондзо.

Шпильки из «Вакаса-до» пользовались подспудной любовью даже у обитательниц Ёсивары, и в «Куроба-я» тоже находились почитательницы его работы. Куртизанки доверяли Гондзо любые тайны, поэтому о чудесном ювелире тот, конечно, слышал.

Рури сонно потерла глаза:

– Надо же… Впрочем, клиенту вообще лучше ни слова поперек не говорить. Значит, втайне отыгрывался на учениках? Мы навидались жертв демонов.

– Да нет же, все утверждают, будто оба супруга относились к мальчикам как к сыновьям, да и сами дети их любили как родных родителей.

– Чего? – воскликнула ойран, немало напугав близнецов.

– Ч-что такое, Рури?

– Не сходится что-то! Получается, они простые добрые люди? За что их тогда демону ненавидеть?

– Точно, – согласились братья.

– И вообще, где это видано, чтобы жертв полгода медленно, но верно сживали со свету?

Порой случалось и так, что от скверны люди сходили с ума. Да и убивал каждый демон по-своему: это зависело от истоков его ненависти и способов мести. Но так, чтобы по полгода?

– Может, тварь и хотела, чтобы они помучились подольше, однако ведь со следующими жертвами она уже так не церемонилась… Не нравится мне что-то этот заказ.

Рури сложила руки на груди, недовольная белыми пятнами. Хозяйка бросила на нее косой взгляд и обратилась к остальным:

– На сей раз нас просят поторопиться. В последнее время демоны все чаще пропадают.

– В каком это смысле «пропадают»? – удивился Эйдзиро.

– В прямом. Цепочки убийств, по всему похожие на дело рук демонов, внезапно обрываются. Но мы пока мало знаем, и точнее сказать сложно.

– В листовках писали о неких «безликих». Может, они тоже как-то замешаны? – наконец заговорил молчавший до сего момента Дзёкити, и Рури вскинула бровь.

С Нового года то и дело разносились новости об истребителях демонов, с «Кокууном» никак не связанных. Безликие боролись со скверной так же, как и отряд ойран. Свидетели говорили то о двух воинах, то еще о нескольких, и никто о таинственных фигурах ничего не знал, так что ходили разные толки: люди ли они?

«Кокуун» со своей задачей справлялся благодаря волшебному клинку Рури, Хираю, но он был один на весь мир. Как же тогда убивали демонов безликие?

Ойран и ее помощникам до сих пор доводилось только слышать о новых коллегах, однако они ни разу не сталкивались лично. Сама ойран сильно сомневалась, в самом ли деле таинственные демоноборцы вообще существуют.

– Мы не знаем, на что они способны, и не можем утверждать, связаны ли с исчезновением демонов. Тем не менее на всякий случай имейте их в виду.

Мужчины покорно кивнули, а Рури устало вздохнула и неопределенно пробурчала:

– А было ли кому исчезать? Вдруг людей вовсе и не демоны убивали? Горожане друг друга куда как более горазды вырезать.

– Ах да, Рури… – прервала цепочку ее мыслей О-Кику, устремив на ойран ничего не выражающий взгляд.

– Что такое?

– На Нивака в этом году будет выступать «Цубаки-дза» в полном составе.

Равнодушие Рури как ветром сдуло.

Нивака называли уличные выступления, которые устраивали в Ёсиваре в месяц хадзуки. Так же как в яёй любовались сакурой, а в фумидзуки проводили Тамагику-доро, Нивака относилась к трем крупнейшим торжествам района. Все началось с того, что хозяева чайных домиков затеяли выступление в подражание любимому кабуки, а затем балагуры и музыканты раздобыли театральные инструменты и прошлись по округе, отплясывая и разыгрывая спектакли.

Обычно два крупнейших злачных района находились в немом противостоянии, а малым театрам и актерам вовсе запрещалось открыто посещать Ёсивару, но на праздник Нивака выступления все же устраивались. В этот день зевакам выпадала удивительная возможность вблизи поглазеть на изящных и недосягаемых артистов, поэтому его ждали с замиранием сердца.

– На время приготовлений и репетиций в Ёсивару будут приходить актеры. Разумеется, и Сонодзё в их числе.

Мужчины и мальчики переглянулись, услышав имя того самого негодяя, что продал Рури в Ёсивару. Ойран намеренно избегала разговоров о своей жизни в «Цубаки-дза», и никто доподлинно не знал, с какими чувствами она вспоминает прошлое. Тем не менее несложно догадаться, сколь глубокую ненависть она питает к тому, кто от нее избавился.

– Зачем вы мне об этом сообщаете? Меня это не касается. Я терпеть не могу актеров, и театр ко мне больше никакого отношения не имеет, – процедила девушка. В ее глазах читался холод.

– Извините, а Рури же раньше именно в «Цубаки-дза» жила, да? И Сонодзё… – не выдержал Тоёдзиро, но не успел договорить, как ойран пронзила мальчика взглядом.

Под его тяжестью старший из близнецов скукожился. Все почувствовали, как испортилось настроение у девушки, и никто не посмел задавать новых вопросов. Так и закончилось собрание перед будущей вылазкой. Все, кроме ойран, поплелись исполнять свои обычные обязанности. Последним выходил Дзёкити. Он застыл на пороге, придерживая рукой фусуму, и обернулся на Рури. Та, почувствовав взгляд, отвернулась к окну. Мужчина так ничего и не сказал, лишь молча прикрыл за собой перегородку.

Убедившись, что ее оставили в покое, Рури перекарабкалась поближе к черепаховой кошке и принялась гладить шелковистую спинку.

– Знаешь, Эн, мне неохота вспоминать «Цубаки-дза». Потому что сразу так и вижу лицо этого отброса… Почему мне не дают забыть?

Шерстка зверька нагрелась на солнце и казалась на ощупь бархатной.

– О чем мыслит хозяйка, того я не разумею, но остальные, вестимо, тревожатся за тебя. – Когда пальцы ойран почесали за ушком, кошка довольно прищурилась. – Ведь не только дурное осталось в днях, прожитых в театре, разве не так? Или, быть может, ты желаешь забыть что-то о Соэмоне?

Рури хмуро покачала головой.

– Иль я неправ? Упрямься сколь душе угодно, но ты любила его. Да и мне от него перепадало превосходной тунцовой стружки.

Соэмон не слышал голоса Эна. Он просто любил кошек, чем и заслужил его ответную привязанность.

– Рури, храни в сердце только добрую память. Нельзя вечно держать в себе злые чувства.

Ойран не стала возражать. Она гладила Эна, глядя в окно. Над Ёсиварой незаметно сгустились тучи, заградив солнечный свет.