* Эльза *

Происходящее вокруг настолько выпадает из моей повседневной реальности, что в попытке спасти сознание, я решаю не сопротивляться и принимать всё, что подкидывает мне богатое воображение.

Незнакомцы, не спешащие меня обижать?

Пусть будут незнакомцы. Я же хотела увидеть посреди леса людей.

Удивительно красивый, будто с новогодней картинки терем из оцилиндрованного светлого дерева, окруженный высоким кованным забором?

Пусть будет и то, и другое. И терем, и забор. Ведь в доме я непременно согреюсь, а ограда защитит меня от трех подонков, желавших поиздеваться.

Незнакомая женщина, всячески старающаяся помочь? Ее добрые глаза, смотрящие с участием, и заботливые руки, аккуратно промывающие мне волосы и закутывающие в бесподобно теплый халат?

Да-да-да, согласна! Пусть она не уходит. Одна я боюсь не справиться… и вообще одна боюсь… теперь боюсь…

Красивая комната с резной мебелью? Невероятно большая кровать и воздушное пуховое одеяло?

Боже, кажется, я попала в рай.

Мужчина в возрасте с саквояжем, под завязку забитым лекарствами и стетоскопом на шее, обещающий меня вылечить?

Конечно, пусть лечит. Я совершенно не против.

Вовсе не против, потому что неважно себя чувствую.

Совсем неважно. Мне плохо и сильно больно. Порой катастрофически.

Я то дико мерзну и стучу зубами, то заживо сгораю в котле.

То уплываю сознанием в дали дальние, где свежо и прохладно, то возвращаюсь, чтобы страдать от жажды и чувствовать, как каждая клеточка пульсирует агонией.

То борюсь за каждый вдох, потому что закладывает нос, а легкие полыхают огнем, то скручиваюсь клубком от кашля, который в один момент душит, а в другой вызывает рвоту.

Я слаба, как котенок, для которого поднять веки — первый подвиг, сфокусировать взгляд — второй, самостоятельно удержать в руках чашку — третий, проглотить ложку бульона — четвертый, сказать пару слов осипшим горлом — пятый. И так до бесконечности.

Я будто эпицентр несчастий, боли и страданий, где детали перемешиваются, а очередность путается.

От этого сильно хочется плакать. Безудержно.

Хотя, конечно, не от этого. А от того, что я не слышу.

Ничего не слышу.

Лишь оглушающий звон. И собственный, бьющий набатом пульс. Словно молоток судьи, оглашающего приговор моей беспомощности.

Мне страшно.

Жутко страшно думать, что в двадцать семь лет я оглохла и, возможно, стала инвалидом. И слова врача… написанные на листке блокнота, чтобы я могла их понять… что рано терять надежду, что звон пройдет через несколько дней, мало утешают.

Очень и очень мало.

Несколько дней в аду, где непрекращающаяся мучительная боль подстегивает страх, а тот в свою очередь, нарастая, подогревает боль.

И так по кругу… боль и страх, страх и боль… бесконечно.

Моя жуткая реальность… в звенящей тишине.

А если она станет моей повседневностью?

Боже, только не это… Только не слух, который, оказывается, безмерно важная штука.

Говорят, по-настоящему мы начинаем ценить вещи, лишь их потеряв.

Каждый день, каждый час, каждую минуту личного апокалипсиса я на собственном примере убеждаюсь в правильности этих слов. Трогаю уши без остановки, ощупываю, надавливаю, а они… не работают.

Ни днем, ни ночью, ни новым днем.

И чем больше выздоравливает организм от простуды, тем сильнее накрывает беспомощность.

От нее очень хочется скрыться. Сбежать. Со всех ног…

Хотя бы в сон.

Но и там мне нет покоя. Постоянно мучаю кошмары. Одинаковые и от того более реальные. Трое подонков, не зная усталости, мчатся за мной по ночному лесу, загоняют как дичь, настигают и, дико хохоча, раз за разом бьют по ушам. Резко, больно.

Мгновенный громкий хлопок — и я кричу.

Кричу и реву.

Навзрыд.

И просыпаюсь. Но не от собственного голоса (я же его не слышу!), а от того, что начинаю задыхаться. От того, что меня колотит, сердце сходит с ума, а от соленой воды печет глаза и чешется кожа.

Какая же я жалкая, боже мой.

— Тшшш, иди ко мне, — нет эту фразу я не слышу, но считываю ее по губам.

Мужчина.

Высокий. Сильный. Серьезный. Он приходит ко мне каждый раз, когда я вижу повторяющийся из раза в раз ужасный сон.

Приходит и днем, и ночью, и медленно, четко выговаривает эту фразу...

Затем протягивает телефон, где напечатано сообщение, которое я давно запомнила наизусть:

«Эльза, всё хорошо. Ты в моем доме, и ты в безопасности. Никто тебя больше не обидит».

А после не уходит.

Он забирается на мою кровать, садится в изголовье и обнимает. Просто обнимает. Столько, сколько мне требуется, чтобы успокоиться, прийти в себя и задремать. Уже без страха. Уже с пониманием, что он не пустит в мой сон ни одного дурного монстра.

* * *

Это жутко — ориентироваться только на зрение, осязание, и еще на совсем немного восстановившиеся обоняние и вкус.

Без звуков смотреть на людей, топающих, разговаривающих, хлопающих дверьми, смеющихся — дико. Они будто ненастоящие, из другой вселенной. Параллельной. Фальшивой. Не моей.

А в моей все тот же звон — нестерпимый, жуткий.

И удары сердца — тук, тук, тук… Гулкие. Пульсирующие. Как чеканные шаги, раздающие в огромном пустом зале.

Сложно себя контролировать.

Безумно сложно.

Ладно еще, когда сидишь в своей спальне. На кровати, упершись спиной в стену. Знаешь, что никто не сможет подкрасться сзади и навредить. Ведь всех вошедших непременно увидишь. Зацепишь хоть краем глаза.

Но стоит выйти из комнаты, покинуть безопасное убежище — и всё — одолевает паника. Кажется, за спиной точно кто-то ходит, топает громко и беззаботно, или крадется, переступая по слегка поскрипывающих половицам, чтобы… да неважно, что… важно, что я не слышу.

НЕ СЛЫШУ!

И не могу себя защитить.

Ни один реальный звук в моем мире больше не существует. А постоянное напряжение выматывает похуже болезни, которая пусть и нехотя, но отступает.

Спустя три дня мне уже не хочется беспробудно спать, и я впервые отваживаюсь подняться с кровати самостоятельно, подойти на подрагивающих ногах к окну и выглянуть наружу. Увидеть кованный забор, который оказывается не картинкой разгулявшегося воображения, а реальной защитой, окружающей огромную территорию; темнеющий вдали лес, укрытый сверкающим на солнце снегом, и бескрайнее голубое небо, от которого слезятся глаза.

Спустя четыре дня я, урвав свободное между капельницами и уколами время, отваживаюсь принять душ. На быструю руку, чтобы не отругали.

Ну не могу ходить с грязными волосами, хоть тресни. Они раздражают ужасно, пусть и заплетены в косу. Тело, покрытое тонкой противной пленкой пота, тоже нервирует. Хочется то чесаться, то рычать, то выть, потому что кажется — от меня воняет.

Сильно.

Или не кажется?

Господи, я не знаю! Не чувствую! Но влажных обтираний мне однозначно мало.

На пятый день отваживаюсь покинуть убежище.

Долго стою перед закрытой дверью, разглядывая белое матовое полотно из цельного дерева, такого же цвета откосы, тонкую щель у пола и черную металлическую ручку. На ней зависаю особенно. Но всё же решаюсь.

Несмело тянусь, касаюсь прохладной гладкой поверхности и легонько поворачиваю.

Переступаю порог с дико колотящимся сердцем. Кровь так яро бежит по сосудам, пульсирует с шумным… Вух! Вух! Вух!.. что, восстановись в эту секунду слух, я и тогда бы не услышала ни звука, клянусь.

Осматриваюсь.

Просторный холл. Справа еще одна дверь, похожая на мою. Вдоль торцевой стены угловой кожаный диван цвета топленого молока. В масть ему банкетки. Шахматный столик с фигурками из оникса. Чуть ближе ко мне резные перила лестницы, ведущей на первый этаж. И мансардное окно, добавляющее света.

Слева длинный коридор, заканчивающийся двустворчатым распашным французским окном. Еще несколько похожих дверей с обеих сторон. Везде картины. И никого.

Наверное…

Сглатываю страх и уверенно закрываю за собой дверь. Прятаться, конечно, хорошо, но вечно это продолжаться не может. Пора двигаться дальше.

Медленно ступая, приближаюсь к лестнице. Огибаю поворот и…

Блеснувший экран телефона привлекает внимание. Переворачиваю — мама пишет.

«Привет, дочь, ну как ты? Как горло? Лучше стало?» «Немного. Но говорить пока не могу, больно»

Легенду моим родителям придумали за меня.

Оказывается, пока была в беспамятстве, мамочка, словно чувствуя беду, постоянно названивала. Вот хозяин дома и предпринял меры, чтобы и ее успокоить, а заодно дать мне время прийти в себя.

Он сам ответил на вызов. Представился коллегой по работе и рассказал, что я простыла. Сильно. Так, что пришлось обратиться к врачам. Но главная проблема — из-за перенапряжения и переохлаждения пропал голос.

А чтобы быть более убедительным, отправил моё фото, спящей. Заретушированное, без синяков. Заодно пообещал, что с ней непременно свяжется мой лечащий врач и всё объяснит точнее.

Иван Степанович действительно ей позже позвонил и убедил, что я в надежных руках. Волноваться нет повода.

Мамуля успокоилась, но задалась целью ехать в Питер. Однако, не успела. Папа подцепил простуду. В легкой форме. Но спустя сутки стало ясно, что у него ковид.

И пусть по новым правилам карантин для контактных лиц отменили, мама решила не рисковать и не тащить заразу ко мне. Вот теперь переписываемся…

«Ничего, дочь, главное, что ты мне отвечаешь. Так я меньше волнуюсь»

Улыбаюсь. Мамочка в своем репертуаре. Любит паниковать по любому поводу.

Ладно… иногда четко попадая в цель.

«Элечка, не забывай про теплое молоко с медом и варенье малиновое. Обещаешь? Оно же у тебя еще осталось?»

— Осталось, — отвечаю, не слыша собственного голоса, и набираю ответ:

«Конечно, мамуль. Не волнуйся. Вы меня им на пару ближайших лет снабдили)))» «Вот и хорошо. Всё, не беспокою. Люблю тебя, родная!» «И я тебя, ма! Папуле привет и мои объятия!))))»

Всё ещё улыбаясь, нажимаю иконку «отправить», поднимаю голову, чтобы идти дальше, и нос к носу сталкиваюсь