* Эльза *
Восемь утра. Спать бы еще и спать, ведь день обещает быть длинным. В полночь куранты пробьют двенадцать раз, знаменуя не только начало нового дня, но и начало нового года…
Однако, сна ни в одном глазу.
Сцена в коридоре не выходит из головы. Вот же ушлые девахи нынче пошли. Забраться без спроса к мужику в койку, изнасиловать его до сытых искр в глазах — это они запросто. А как извиниться, что объект охоты перепутали и «осчастливили» не того, так фигушки. Гордые мы. И неприступные. Ага-ага.
Тихонько посмеиваясь, выбираю из своего небольшого гардероба спортивные штаны и футболку с коротким рукавом, переодеваюсь. Закалываю волосы в высокий хвост на макушке. Натягиваю теплые носки, подаренные Серафимой. Ходить в тапках не люблю совершенно. Спускаюсь вниз.
Хочу кофе. И жареного бекона. Чтобы прямо до золотистой корочки. И глазунью. Сварганенную на освободившейся после сальца сковороде.
Да. Именно так.
Кто-то предпочитает все ингредиенты миксовать, добавляя в омлет и томаты, и сыр, и зелень, а меня временами прикалывает «раздельное» приготовление.
Хмыкнув на личный закидон, вновь возвращаюсь мыслями к утреннему инциденту.
Нет, Томилин все-таки красавчик. Это ж надо было так лихо лапулю-Бабич просчитать.
Он, конечно, выдал мне версию, что у него вдруг ни с того, ни с сего перед сном горячая вода в душе закончилась. А мыться — жуть как хотелось. Вот и решил воспользоваться комнатой Берта. А потом, мол, так разморило, что лень было возвращаться назад к себе. Прилег в чужой спаленке… и даже окна плотными шторами занавесил, дабы свет луны и звезд не мешал сладким снам предаваться…
И разврату… заодно.
Вот уж жук!
Я, конечно, на его связно поданный рассказ покивала, зря что ль старался, сочинял. Но когда расходились по комнатам, между делом заметила, что пословица «Ночью все кошки серые» имеет прямое отношение и к котам.
Томилин только подмигнул и, насвистывая, вразвалочку пошел… к себе.
На кухне никого не обнаруживаю. А через мгновение вспоминаю, что Серафима, когда вчера вечером ко мне с ужином заходила, предупреждала: до обеда Альберт ее отпустил.
Одиночеству не расстраиваюсь. Оно привычно. Включив кофемашину, достаю продукты. Готовлю.
В мыслях единолично царит идеальный мужчина, в данный момент вколачивающий в спортзале кулаки в грушу. Стоит хоть на секунду прикрыть веки, как воочию вижу его сияющие искорками глаза, теплую улыбку, лучики мимических морщинок на смуглой коже.
Господи, вот уж точно твои пути неисповедимы. А как иначе объяснить то, что начавшееся как кошмар вдруг превратилось в сказку?
Впрочем, никакие объяснения мне нафиг не сдались. Я счастлива. Здесь и сейчас. Это главное.
Решаю по-быстренькому выпить кофе, позавтракать, а после заняться приготовлением еды для Альберта. Пусть он не просил, сама знаю, что завтракает он всегда плотно.
Тихонько посмеиваясь над зависимостью, образовавшейся удивительно скоро, но совершенно не напрягающей, потому что в отношениях с Гольдманом меня от и до все устраивает… чувствую одновременно три вещи.
Чужое дыхание касается затылка, вызывая неприятные мурашки по шее и плечам. Незнакомый тяжелый древесно-мускусный запах врывается с новым вдохом в легкие. Рука… крупная мужская рука касается моего тела. Не просто ложится чуть ниже талии, а нагло проскальзывает вперед, оглаживая низ живота.
Что за?
Резко подаюсь вперед, игнорируя возможность обжечься о плиту, главное ведь — избежать пугающего контакта. Быстро разворачиваюсь и ныряю в сторону, на этот раз с силой вжимаясь поясницей в столешницу.
— Что вы себе позволяете? — восклицаю гневно, стараясь за яростью спрятать страх.
Происходящее настолько выбивает из состояния нормальности, что я, не думая, перехожу на «вы», даже в разговоре стремясь дистанцироваться.
— Я? Себе? — ухмыляясь, переспрашивает Бабич. — Наверное, то, чего ты просишь, вертя передо мной своей аппетитной задницей.
От такого наглого заявления на пару мгновений дар речи пропадает.
— Я ничем перед вами не верчу, — сжимаю зубы, игнорируя липкий взгляд, которым Юра «облизывает» мое тело, явно стараясь задеть.
— Разве? — вскидывает он бровь. — А как тогда называется то, что я с тобой дважды поздоровался, а ты, не ответив, разулыбалась под нос и стала призывно выгибаться?
— Я не… — мотаю головой, отказываясь верить, что мой слух сыграл со мной дурацкую шутку, — я не слышала. Ни шагов, ни слов. Ничего не слышала.
— Да ты что? Надо же, как удобненько. С ней здороваются, она не слышит. Может, ты и видишь выборочно? — гогочет Бабич.
Он так и не отходит, лишь прислоняется бедром к столешнице в метре от меня. Давит разнузданным взглядом, ехидной усмешкой и близким расстоянием.
Кошмар, как неуютно.
По коже во всю ползут мурашки, будто в доме не просто выключили отопление, но и все двери-окна настежь распахнули.
— Это вы сейчас к чему? — уточняю, морща лоб. Хоть убей, не понимаю логики этого неприятного человека.
Лыбится, как чеширский кот.
— К тому, что эту ночь моя красавица-сестренка провела в соседней с тобой спальне. И не только спала, как несложно догадаться. А ты, святая простота, ничего не слышала, ничего не видела. И, наверное, теперь сделаешь вид, что не в курсе, как твой мужчина развлекался с другой?
— Мой мужчина?
— Ага. Альберт, — ухмыляется Бабич. — Аленка, как ушла к нему ночью, так до шести утра, когда я уезжал по делам, не вернулась.
— Вот как…
— Вот так, куколка. Не-е, тебя, конечно, можно понять. Строить из себя недотрогу и спать с мужиком отдельно — неплохой способ создать о себе хорошее впечатление. Вот только… в пролете ты, детка.
Детка?
Тоже мне… папик.
— Какой кошмар! — не могу не подыграть.
В голове же всё раскладывается по полочкам.
Юрик только-только вернулся и про то, что его предприимчивая сестренка попала не в «яблочко», а в «молоко», пока не в курсе. Что ж, и на старуху бывает проруха…
— И что мне теперь делать? — вопрошаю грустно.
— Ну… если мне не веришь, можешь пойти и убедиться сама, — предлагает советчик, складывая руки на груди и осматривая меня, как товар на полке в магазине, — а можешь Берту отомстить?
Ты ж мой продуман…
Интересно, долго думал, или прямо сходу осенило?
— С вами?
— Со мной.
Качаю головой, удивляясь не то беспросветной тупости, не то настолько раздутому самомнению, что ни в какие ворота…
— Нет, спасибо, Юрий. Вы не в моем вкусе.
Ух, как его задевает. Старается не показать, но по прокатившимся под щеками желвакам, легко догадываюсь, что зубы он сжал.
— Думаешь, у меня бабла меньше?
Кто о чем, а лысый о расческе…
— Думаю, — «признаюсь» со вздохом.
Давай, дядя, жги.
И он жжет.
— Не ссы, на тебя хватит. Могу хоть сейчас переводом на карту скинуть. Сколько? Пол-ляма? Лям? А еще обещаю, что ни Бес, ни его дружки не будут писать против тебя заявление в полицию. Сечешь, чем может дело кончиться, если тебя Берт кинет? Ты ж не вытянешь без его крыши… еще и сядешь, если я к разборкам подключусь и подкину нищему правосудию чуть-чуть на лапу?
Урод!
Какой же гнусный урод!
Не подозревая о моих мыслях, в которых я его на атомы расщепляю, Бабич продолжает.
— Не отказывайся, Эльза. И раскинь мозгами, — произносит с таким видом, будто очень сомневается, что подобное есть у меня в наличии, — будешь ли ты так же интереснамоему другу послемоей сестренки? Он же явно тебя уже попробовал и оценил, а Аленка ему в новинку. Свежая, сочная. Не зря ж за ночь он ее прочь не отослал…
Понимаю, что каждое слово — ложь, но все равно сжимаю кулаки. Бесит придурок. Ух, как бесит.
Юра замечает, ухмыляется шире.
— Давай, — подначивает, — утри нос Альберту прямо в его доме. Отомсти.
Ой, болван скудоумный.
— К черту пошел, — произношу негромко, разделяя каждое слово для лучшего понимания.
Замирает. Лупает глазами.
— Чего?
— К черту, говорю, пошел.
Кхекает.
— Ты мне что, отказываешь?
— Именно. И свои предложения засунь себе… поглубже, чтобы даже случайно больше не вываливались.
— Да ты ох. ела? — взмахивает руками и делает шаг вперед. — Ты на кого рот открыла, ссучка!?
— На мерзавца, — озвучиваю чистую правду, стараясь не трусить, как заяц, когда между нами остается меньше полушага. — Отойди от меня.
— Указывать псине подзаборной будешь, — шипит, брызгая слюной, — а я тебя и без разрешения поимею. И еще вопрос, кому после этого Берт поверит. Шлюхе или…
Не договаривая, Бабич выкидывает руку вперед, явно намереваясь схватить меня за футболку на груди.
Действую на одних рефлексах. Не отшатываюсь, а подаюсь вперед. Почти с ним соприкасаюсь телами и, что есть силы, бью коленом промеж ног.
Бамс!
Как ладонь обхватывает рукоятку чугунной сковородки, стоящей на плите, и славно бьет в мерзкое ухо Юрика, сказать затрудняюсь. Но то, что делаю я именно это — факт.
Как и факт, что моя глазунья оказывается на полу, а Бабич визжит дурниной. Подогрев-то я не выключала.
…
— Берт, я тут приберусь и всё помою. Не сердись, пожалуйста, — уговариваю Гольдмана спустя десять минут.
— Я злюсь, потому что ты не позволила мне вмешаться сразу, — рычит мужчина, недовольно сверкая глазами. Пожалуй, отпусти я его сейчас, и точно пойдет снова вершить правосудие... кулаками. — Вот зачем тебе надо было слушать все его гадости?
— Чтобы убедиться, что я по-прежнему могу за себя постоять, — говорю примирительно и шумно выдыхаю, когда мой защитник подхватывает меня под попу и сажает на пустую столешницу.
— Убедилась, воительница?
Вклинивается, раздвигая мне ноги, и притягивает ближе к себе.
— Ага.
Улыбаюсь, довольная, как слон, и обнимаю его за шею.
Фыркает, прищуриваясь.
— Ну вот и запомни этот момент, потому что одна ты больше не останешься. Хрен я к тебе еще хоть одного дятла допущу или без охраны оставлю. Даже если будешь умолять.
Ты ж мой идеальный.
— Хорошо, не буду, — соглашаюсь без промедления, целуя строго поджатые губы. — Спасибо, что позволил мне самой разобраться.
Откуда-то приходит четкое понимание, что Альберту действительно было сложно просто стоять в сторонке и бездействовать. С его-то доминантскими закидонами.
— Не за что, — отмахивается. И, слава богу, ворчит заметно мягче. Остывает потихоньку. — Но то, что ты изначально Бабича не услышала, меня напрягает. Приедем в Питер, сразу наведаемся к Шацу. Пусть еще раз всё проверит.
— Хорошо, наведаемся.
Не спорю. Да и зачем?
Если ему так спокойнее, пусть. И про то, что я могла не услышать мудака, так как слишком глубоко проваливалась в мечты о кое-ком замечательном, тоже молчу.
Нечего часто лестью баловать.
Когда и как из дома исчезает Алена Бабич, сказать затрудняюсь. Наверное, в тот период, когда, накормив завтраком, Берт уводит меня в спальню, чтобы сделать последнюю в этом году инъекцию. Впрочем, даже если в иное время, мне абсолютно всё равно.