На рассвете я проснулась от собственного дыхания.
Дарен спал рядом, отвернувшись к стене. Я смотрела на его плечо и слушала ровный ритм, пока не поняла: уснуть снова не получится.
Сегодня мы должны были уничтожить зеркало.
Вчера это звучало как последовательность операций: открыть накопитель, перевести запись в пустую серебряную пластину, дождаться разряда, отсечь остаточные ветви, проверить поле.
Теперь за дверью находилась не схема.
Там оставалась вещь, которая два года говорила голосом умершей женщины и за последнюю неделю успела забраться мне в память.
К вечеру ее не должно было существовать.
Я тихо встала.
— Который час? — спросил Дарен.
— Рано.
Он приоткрыл один глаз.
— Насколько рано?
— Настолько, что Сера еще не пришла заставлять нас завтракать.
— Ты спала?
— Немного.
— То есть нет.
— Ты опять определяешь ложь по теням под глазами?
— Нет. По тому, как ты стоишь.
Я подошла к умывальнику. В маленьком зеркале отражались только мы двое: я — бледная, с растрепанными волосами, Дарен — сонный и настороженный.
— Я в порядке.
— Я не спрашивал.
— Но подумал.
— Это семейное.
Я бросила в него полотенце. Он поймал его одной рукой.
— Ардис велел начинать после завтрака, — сказал он.
— Помню.
— Не раньше.
— Я слышала.
— И все равно собираешься пойти туда голодной?
— Я собиралась сначала выпить кофе.
— Это не еда.
— Не начинай.
— Мне спокойнее, когда ты злишься.
— Тогда сегодня тебе повезет.
За завтраком Ардис уже ждал нас. Перед ним стояла чашка кофе, настолько большая, что Сера поставила рядом вторую.
— Почему ты здесь? — спросила я.
— В гостевом доме варят напиток, который оскорбляет само понятие кофе.
Сера, вошедшая следом, остановилась.
— Я передам смотрителям.
— Не надо, — быстро сказал Ардис. — Я хочу дожить до обеда.
Сера поставила передо мной тарелку.
— Ешьте.
— Я буду.
— Сейчас.
Дарен отвернулся, но я заметила улыбку.
— Не смей.
— Я молчу.
— Именно это и подозрительно.
Ардис отломил хлеб.
— Поддерживаю госпожу Норт. Сегодня мне нужен мастер с устойчивыми руками.
— У меня устойчивые руки.
— Тогда докажите это, съев яйца.
Я съела яйца. Потом хлеб. Потом выпила кофе, который Сера принесла из кухни и который оказался гораздо лучше ардисова.
Только после этого Ардис развернул схему.
— Последняя проверка. Без подсказки.
— Ты решил превратить уничтожение опасного артефакта в экзамен?
— Если провалите, экзамен станет последней нашей проблемой.
Я перечислила порядок действий.
Сначала — проверить, что печать хозяйки и поле на старом якорном выходе действительно исчезли. Затем подключить пустую серебряную пластину через фрагмент второго зеркала. Дарен подает регулируемое тепло через медную пластину. Когда накопительный слой достигнет рабочей проводимости, Ардис открывает разрядную ветвь, а я слежу за распределением потока.
Приемник должен принять первую четверть без скачка. Если проявится скрытая линия или неизвестный выход, разряд немедленно прекращаем. После опустошения основного накопителя отделяем его от разговорного слоя, проверяем все контуры и только потом разбираем раму.
Ардис кивнул.
— Если приемник нагревается быстрее накопителя?
— Останавливаю разряд.
— Если светится основное стекло?
— Определяю, какой слой активен. Разговорный допустим в первые минуты. Скрытый — нет.
— Если услышишь Эвелину?
Я задержала дыхание.
— Не отвечаю, если это не требуется для работы.
— Хорошо.
Дарен поднял бровь.
— Теперь можно спросить, что будет, если она заговорит со мной?
— Можно, — разрешил Ардис.
— И что?
— Не отвечайте вместо нее.
— Очень полезно.
Ардис снова посмотрел на меня.
— Вчера мы отсекли статусный якорь. Новый прямой перенос через печать невозможен. Но разговорный слой способен активировать то, что уже попало в память.
— Через зрение и звук.
— Да.
Дарен перестал улыбаться.
— Значит, зеркало все еще может на нее влиять.
— Не записывать новое, — уточнил Ардис. — Только поднимать старое.
— Разница небольшая.
— Для меня — нет, — сказала я. — Все, что может подняться сегодня, уже во мне.
Я сложила схему.
— Значит, сегодня мы не позволим ему забрать больше.
В западное крыло мы вошли в половине девятого.
Сера осталась за дверью. Я попросила ее не заходить без вызова. Она не спорила.
— Я буду в малой библиотеке, — сказала она. — Если понадобится.
Старая спальня изменилась. Задняя панель зеркала была снята, рядом стояла серебряная приемная пластина, по полу тянулись временные линии. Инструменты лежали на столе в строгом порядке.
Тканью стекло не накрывали. Сегодня мне нужно было видеть его состояние.
Я подошла первой.
В отражении были я, Дарен и Ардис. Ничего больше.
— Начинаем проверку, — сказала я.
Ардис подал контрольную пластину. Я приложила ее к старому выходу хозяйского якоря.
Ноль.
Проверила еще раз.
Ноль.
— Статусная ветвь мертва.
— Подтверждаю.
— Печати нет.
Я подняла левое запястье. Кожа была чистой.
Дарен задержал взгляд на нем.
— Приемник, — сказала я.
Ардис открыл разрыв временной линии. Я вставила серебряный фрагмент, снятый со второго зеркала, и закрепила его между двумя участками.
— Переход установлен.
— Сопротивление в норме, — сказал Ардис.
Дарен подошел к медной пластине и закатал рукав. Я проверила старый ожог.
— Болит?
— Нет.
— Если начнет — скажешь.
— Скажу.
— Без геройства.
— Я женат на женщине, которая не оставляет мне выбора.
— Правильный ответ.
Он положил ладонь на медь. Я установила индикатор.
— Начинай.
Температура поднялась до сорока четырех, потом до сорока семи.
— Медленнее.
Дарен едва заметно напряг пальцы.
Сорок девять.
— Держи.
Пятьдесят.
Пятьдесят одна.
Ардис включил первый контрольный импульс. Серебряная линия между зеркалом и приемником вспыхнула, и пластина ответила слабым светом.
— Путь открыт.
Я проверила скрытый контур. Темно. Разговорный слой тоже молчал.
— Открывай четверть.
Ардис повернул регулятор.
Сначала ничего не произошло. Затем внутри рамы проступило серебристое свечение. Оно пошло не к стеклу, а к переходнику, дальше — в пустую пластину.
Первый узел приемника загорелся.
— Поток стабильный.
— Температура? — спросил Дарен.
— Пятьдесят одна и три.
— Держу.
Второй узел начал светиться.
Десять процентов.
Пятнадцать.
Двадцать.
— Четверть, — сказал Ардис.
— Приемник?
— В пределах.
Я посмотрела на зеркало. Изображение дрогнуло.
— Разговорный слой просыпается.
— Опасно? — спросил Дарен.
— Пока ожидаемо.
Отражение исчезло.
На его месте возникла солнечная комната, которой я никогда не видела. Девочка лет семи сидела на полу среди раскрытых книг. Темные волосы закрывали лицо. Рядом стоял мужчина — отец Эвелины, которого я уже видела во сне Мины.
Звука не было.
Девочка подняла голову, и я вдруг поняла, чего она боится.
Не отца. Не наказания.
Забыть прочитанное.
Это знание пришло готовым, без пути, которым обычно приходит мысль.
Я отступила.
— Лиана? — позвал Дарен.
— Я здесь.
Картина сменилась. Эвелина, лет пятнадцати, стояла перед маленьким зеркалом и записывала первый фрагмент. Волнение, гордость, жадное желание удержать каждую деталь.
Я чувствовала это слишком близко.
— Не смотри в центр, — сказал Ардис.
Я перевела взгляд на серебряную линию по краю.
— Тридцать процентов.
— Повышаем?
— Да.
Приемная пластина засветилась сильнее.
Следующим пришел свадебный зал. На этот раз сквозь стекло пробился звук — глухой, будто из-за закрытой двери.
Дарен был моложе. Эвелина стояла рядом, улыбалась, держала его за руку. Я знала ее платье, хотя никогда его не видела: серебристая ткань, тонкие рукава.
А потом пришло чувство.
Любовь.
Не моя. Ее любовь к нему.
На несколько секунд я перестала ощущать комнату.
— Лиана Морвель, — сказала я.
— Тридцать один год, — сразу ответил Дарен.
— Я знаю.
— Где твоя первая мастерская?
Я назвала улицу.
— Какая книга лежала на столе?
Я назвала роман.
Свадебный зал исчез.
— Сорок два процента, — сказал Ардис.
— Продолжаем.
Дарен не сводил с меня глаз.
— Я в порядке.
— Я ничего не сказал.
— Но подумал.
— Ты плохо на меня влияешь.
— Работай.
Он снова сосредоточился на температуре.
Сорок пять.
Пятьдесят.
Свет в приемнике усиливался.
Затем появилась зеленая спальня.
Я узнала ее сразу — слишком быстро. Белые розы за окном, летний вечер, Дарен, входящий в комнату.
Но сцена была другой.
Эвелина сидела на кровати и плакала. Дарен опустился перед ней на колени.
— Я здесь.
Она подняла лицо.
— Пока.
Он взял ее за руки.
— Я никуда не ухожу.
Боль ударила в грудь. Не моя — ее. Страх, который уже тогда жил в ней: однажды он останется рядом с женщиной, которая не помнит, почему любит его.
Мои пальцы дрогнули.
— Лиана.
— Имя помню.
— Что мы купили на севере?
— Блокнот.
— Какого цвета?
— Темно-синий.
— Где?
Я назвала город.
Боль отступила. Не исчезла, но снова стала чужой.
— Пятьдесят восемь процентов, — сказал Ардис. — Поток растет.
Я проверила приемник. Третий узел светился слишком ярко.
— Стоп.
Ардис замер.
— Что?
— Третий узел перегружен.
Он наклонился к пластине.
— Вижу.
— Температура? — спросила я.
— Пятьдесят одна.
Я провела щупом по входной линии. Норма. По второй — тоже. На третьей сигнал оказался выше.
— Дополнительный поток.
— Откуда?
Я повела щуп назад: от приемника к переходнику, от переходника к раме. Сигнал шел рядом с основной линией.
— Еще один мост.
Дарен резко повернулся к зеркалу.
— Мы его проверяли.
— В раме — да.
Я опустилась на колени. Сигнал уходил вниз, под нижнюю металлическую опору.
— Ардис, свет.
Он направил лампу. В шве между рамой и старой опорной пластиной показалась тонкая серебряная нить.
Не внешний контур.
Внутренний обход.
— Вот она.
— Функция?
Я провела щупом по линии.
Она шла от разговорного слоя обратно к накопителю, затем раздваивалась. Одна ветвь уходила к приемнику через старый переход. Вторая...
Я похолодела.
— К остаточному идентификатору.
— Но статусный мост перерезан, — сказал Дарен.
— Снаружи.
Я показала на линию.
— Здесь обход к узлу до места разреза.
— Она может снова найти печать?
— Печати нет.
— А если бы была?
— Да.
Ардис посмотрел на приемник.
— Останавливаем?
Пятьдесят восемь процентов уже ушли в пластину. Если закрыть поток сейчас, запись разделится между двумя накопителями. Это не было катастрофой, но повторный запуск стал бы сложнее. К тому же мост уже активировался.
— Нет.
— Лиана, — резко сказал Дарен.
— Мы знаем, где он.
— И что?
— Перережем сейчас.
— Под нагрузкой?
— Да.
Ардис изучал линию.
— Она права. Если остановить, обход уйдет в защитный режим. Потом придется вскрывать опору и искать его в холодной схеме.
— Это безопаснее.
— Не обязательно.
Я достала серебряный резак.
— Поток уже идет в приемник. Если перерезать мост после развилки, он не сможет сбросить содержимое обратно.
— Сколько времени? — спросил Дарен.
— Не знаю.
— Лиана.
— Минуты. Не секунды.
— Великолепно.
Я придвинулась к раме.
— Держи температуру.
— Держу.
— Ардис, поток не повышать.
— Оставляю текущий.
Я поднесла резак к нити.
В зеркале снова появилась Эвелина — уже больная, с дрожащими руками. Варр что-то говорил ей, но слов я не слышала. И все же знала их:
«Остановитесь».
«Еще можно замедлить».
«Вы разрушаете собственную память».
Эвелина смотрела на него и думала: если остановиться, исчезновение просто растянется.
Рука с резаком дрогнула.
— Лиана, — позвал Дарен.
Я не ответила.
В зеркале появился он. Эвелина смотрела на него, а я на секунду перестала понимать, кто именно смотрит.
Его лицо было знакомо слишком глубоко.
Не две недели. Не несколько месяцев.
Годы.
Я знала, как он спит, как злится, как смеется в зеленой спальне, как пахнет после дождя, как выглядит сразу после превращения, какой рукой касается моей...
Нет.
Ее.
Я застыла.
— Лиана. Посмотри на меня.
Я подняла глаза.
Настоящий Дарен стоял у нагревательной пластины: старше, с короткими волосами и шрамом под ключицей.
Я сама узнала этот шрам.
Мое знание.
— Где мы впервые встретились? — спросил он.
— У зернового склада.
— Что ты сказала управляющему?
— Что он идиот.
— Ты была вежливее.
— Я подумала именно так.
— Хорошо.
— Не начинай.
Голос снова стал моим. Я посмотрела на резак.
Серебряная нить.
Работа.
— Сколько потока?
— Шестьдесят один, — ответил Ардис.
— Держи.
Я снова поднесла инструмент. Серебро сопротивлялось.
— Не идет.
Ардис наклонился.
— Нужен локальный нагрев.
— Я могу, — сказал Дарен.
— Нет. Ты держишь основной.
— Второй рукой.
Я посмотрела на раму.
— Слишком близко.
— Скажи температуру.
— Сорок семь. Не выше.
Дарен опустился рядом. Правую ладонь оставил на основной пластине, левую поднес к резаку, не касаясь меня.
— Готова?
— Да.
Металл начал теплеть.
Сорок четыре.
Сорок шесть.
— Стоп.
Он удержал нагрев.
Я надавила.
Серебро поддалось, вытянулось и лопнуло.
Белая вспышка прошла под рамой. Я отдернула руку.
Зеркало потемнело. Приемная пластина вспыхнула всеми узлами.
— Поток! — крикнул Дарен.
— В пределах! — ответил Ардис.
Я проверила скрытый выход.
Ноль.
Еще раз.
Ноль.
— Мост разорван.
Дарен убрал левую руку.
— Уверена?
— Да.
— Проверь.
Я приложила пластину к раме в трех местах. Никакой реакции.
— Теперь уверена.
Он выдохнул.
— Продолжаем, — сказала я.
Ардис поднял мощность.
Шестьдесят пять.
Семьдесят.
Свет в зеркале усилился, но теперь весь поток уходил в серебряную пластину. Вместе с ним посыпались фрагменты.
Эвелина в детстве.
Эвелина на свадьбе.
Эвелина смеется у воды.
Эвелина кричит на Дарена.
Эвелина ночью записывает собственное лицо.
Сцены сменяли друг друга все быстрее. Я не могла отвернуться: даже краем зрения видела отраженный свет.
Запах духов, которых никогда не носила.
Вкус вина, которого не пробовала.
Имя женщины, умершей за двадцать лет до моего рождения.
Имя исчезло почти сразу.
— Лиана Морвель, — сказал Дарен.
— Знаю.
— Как называется твоя мастерская?
Я назвала.
— Кто твой наставник?
— Человек, который сейчас считает, что ты мешаешь мне работать.
— Совершенно верно, — сказал Ардис.
Я улыбнулась.
— Восемьдесят процентов.
Приемная пластина почти заполнилась. Старое зеркало, напротив, тускнело. За изображениями проступило обычное стекло: пятна времени, царапина у нижнего края.
Восемьдесят пять.
Появилась Эвелина.
На этот раз она не обращалась ко мне. Это была запись — последний фрагмент, индекс времени девять двадцать две.
Дарен входил в лабораторию. Дверь была открыта. Эвелина стояла между зеркалами, печать на руке горела почти белым.
— Что ты сделала?
— То, что должна была сделать давно.
— Останови это.
Изображение не оборвалось.
Девять двадцать три.
— Не могу.
— Можешь.
— Нет.
— Эвелина, ты не знаешь, что это сделает.
— Знаю.
— После Мины ты не можешь говорить это всерьез.
Она вздрогнула.
— Мина была ранней пробой.
— Она человек.
— Я знаю.
— Тогда веди себя так.
Эвелина побледнела.
— Не смей читать мне мораль.
Дарен подошел к накопителю.
— Я отключаю питание.
— Нет.
Она встала перед ним.
— Отойди.
— Нет.
— Эвелина.
— Я сказала нет.
Мои пальцы сжались. Дарен рядом тоже смотрел на прошлое, не на меня.
Девять двадцать семь.
Он пытался добраться до бокового узла. Эвелина включила дополнительную линию.
— Я не позволю тебе продолжить.
— Ты не понимаешь.
— Тогда объясни.
— Если остановить сейчас, все разрушится.
— Что именно?
Она молчала.
— Что ты собираешься сделать?
— Остаться.
Он посмотрел на зеркало и понял.
— Нет.
— Ты не решаешь.
— Если для этого нужен другой человек, решает и он.
— Другого человека сейчас нет.
— Тогда зачем статусный якорь?
Эвелина замерла.
Дарен уже видел часть схемы. Механику он не понимал, но знак узнал.
Хозяйка.
— Ты построила это не только для себя.
— Я построила продолжение.
— За чей счет?
— Никто не исчезнет.
— Мина почти исчезла.
— Мина была ошибкой!
— И ты решила повторить ее на большей мощности?
Эвелина отвернулась.
Дарен подошел ко второму зеркалу.
— Не трогай.
— Отключи.
— Нет.
— Эвелина.
— Нет!
Она бросилась к нему. Изображение дрогнуло — не от монтажа, а от повреждения записи растущей энергией.
Дарен схватил металлическую стойку.
— Не заставляй меня.
— Ты не посмеешь.
— Останови питание.
— Нет.
Первый удар.
Рама треснула.
— Ты уничтожишь меня!
Дарен увидел, как усилился свет по линии.
— Что происходит?
Эвелина сама испугалась.
— Не трогай больше.
— Как остановить?
Она молчала.
— Эвелина, как остановить?
— Никак.
Он посмотрел на зеркало, потом на линию, уходящую к ее руке.
— Тогда я разорву источник.
— Нет!
Он снова поднял стойку.
Эвелина встала перед ним. Дарен отодвинул ее. Она вцепилась в его правую руку, он вырвался.
Второй удар.
Стекло треснуло.
Свет вспыхнул.
Дарен понял ошибку раньше, чем произошел выброс. Бросил стойку и схватился за раму.
— Нет, нет, стой...
Серебро обожгло ладони, но он не отпустил.
— Эвелина, отключи печать!
Она стояла посреди линии, закрыв глаза.
— Не могу.
— Отключи!
— Не могу!
Белый свет поглотил изображение.
Когда оно вернулось, пол был виден под странным углом. Дарен лежал на нем, правая рука обожжена. Эвелина тоже упала.
Он поднялся, подполз к ней.
— Эвелина.
Она не отвечала.
— Эвелина!
Он поднял ее и понес к двери.
В последний момент ее рука шевельнулась — не к нему, к зеркалу. Обожженные пальцы потянулись к свету.
— Нет, — прошептала она.
Дарен остановился.
— Не надо.
Она смотрела на разбитое стекло.
— Верни меня.
Он прижал ее к себе.
— Нет.
— Верни.
— Нет.
— Я должна закончить.
— Ты ранена.
— Я должна...
Изображение погасло.
Я заметила слезу только тогда, когда она упала на руку.
Дарен стоял неподвижно. Лицо у него побелело.
— Девяносто четыре процента, — тихо сказал Ардис.
Работа продолжалась.
Я вытерла лицо рукавом.
— Поток?
— Стабилен.
— Температура?
Дарен посмотрел на индикатор, словно с трудом вспомнил, зачем держит ладонь на пластине.
— Пятьдесят одна и одна.
— Держи.
Он кивнул.
Зеркало больше ничего не показывало. Только серый свет.
Девяносто шесть.
Девяносто восемь.
— Остаток падает, — сказал Ардис.
Я поднесла контрольную пластину к старому накопителю. Первая линия еще горела, едва заметно.
— Не трогаем.
Девяносто девять.
Дарен смотрел на стекло.
— Лиана.
— Да?
— Я действительно просил ее остановиться.
— Да.
— И она действительно...
— Да.
Он закрыл глаза.
— Хорошо.
Теперь это слово прозвучало не как согласие, а как попытка выдохнуть.
Ардис проверил индикатор.
— Остаток ниже двух процентов.
Я снова приложила пластину.
Первая линия мигнула и погасла.
— Основной накопитель пуст.
— Подтверждаю.
— Приемник?
— Заполнен и изолирован.
Мы проверили обратные линии.
Статусный выход — ноль.
Скрытый мост — физически разрезан.
Разговорный слой — ноль.
Основной накопитель — ноль.
Я провела пластиной по всей раме. Ни одной вспышки.
Дарен убрал ладонь с нагревательной пластины. Кожа покраснела, но ожога не было.
— Все? — спросил он.
Я подошла к зеркалу и положила ладонь на стекло.
Холодное.
Обычное.
В отражении стояли мы трое — уставшие, бледные, живые.
— Эвелина? — сказала я.
Ничего.
Я подождала.
— Эвелина.
Тишина.
Контрольная пластина оставалась мертвой.
— Все, — сказала я.
Дарен подошел.
— Теперь это просто зеркало.
— Да.
Он долго смотрел на стекло.
— Можно разбить?
Я почти рассмеялась.
— Теперь можно.
— Ты хочешь?
Я посмотрела на отражение.
— Нет.
— Почему?
— Потому что больше не нужно.
Я коснулась края рамы.
— Опасность была не в стекле.
Ардис кивнул.
— Верно.
— Снимем серебряный слой, разберем раму и уничтожим остатки контуров отдельно. Стекло может остаться стеклом.
Дарен посмотрел на меня.
— После всего ты не хочешь его разбить.
— Нет. Я слишком долго работаю реставратором.
— Наконец-то полезный профессиональный дефект, — сказал Ардис.
Мы не праздновали. Не открывали вино и не поздравляли друг друга с победой.
Сначала Ардис запечатал приемную пластину в изолирующую коробку. Потом мы сняли временные линии. Только после этого вышли из комнаты.
В коридоре ждала Сера.
— Все?
— Все.
Она посмотрела на Дарена, потом на меня.
— Она больше не вернется?
— Нет.
Сера выпрямилась. Губы дрогнули, но она не заплакала.
— Хорошо.
Я не стала поправлять ее.
В тот день это слово принадлежало всем.
После обеда Дарен вызвал юриста. Я сидела рядом, пока он диктовал письмо коронной палате.
Не короткое и не осторожное — полное.
Он описал незарегистрированный обратный контур, личностную запись, эксперимент на живом человеке и обстоятельства последней ночи.
Дойдя до Мины, остановился.
— Ее имя?
— Только с согласия.
Дарен кивнул.
В письмо вошла формулировка:
«В ранних опытах участвовал живой носитель. Сведения о его личности будут предоставлены только при наличии прямого письменного согласия».
— Палата может потребовать.
— Тогда спросим Мину.
— А если откажется?
— Не дадим имя.
Дарен посмотрел на юриста.
— Так и пишите.
Юрист записал, затем спросил:
— Лорд Роуэн, вы понимаете, что это может вызвать повторное расследование обстоятельств смерти вашей первой супруги?
— Да.
— И проверку вашего решения скрыть часть экспериментов?
— Да.
— Возможны штрафы.
— Понимаю.
— Публичные слушания.
Дарен посмотрел на меня, потом снова на юриста.
— Если потребуются, будут.
Он больше не пытался спрятать прошлое.
Мне этого хватило.
Мине я написала в тот же день. Объяснила, что зеркало уничтожено как активная система, а документы передадут палате. Ее имя не назовут без разрешения.
Ответ пришел на следующий вечер.
«Можете передать мое имя и медицинские записи Варра, если они понадобятся для технического расследования. На публичное выступление я пока не согласна».
Внизу стояла подпись:
Мина Лейт.
Дарен прочитал письмо.
— «Пока».
— Да.
— Она оставила решение за собой.
— Именно.
Он сложил лист.
— Раньше я бы попытался договориться с палатой, чтобы ее вообще не вызывали.
— Знаю.
— Сейчас не буду.
— Знаю.
— Раздражает, что ты так быстро это замечаешь.
— Привыкай.
Через два дня приехал Варр.
Осмотр занял дольше обычного. Он проверял память, задавал вопросы, просил воспроизвести мелодию.
Я могла.
Но теперь она ощущалась просто песней, которую однажды услышала и запомнила. Исчезло чувство, будто следующая нота всегда была мне известна.
— Зеленая спальня? — спросил он.
Я закрыла глаза.
Стены. Белые розы. Молодой Дарен.
Картина оставалась, но эмоциональная связь исчезла.
— Осталась, — сказала я.
— Насколько ярко?
— Как чужой рассказ, который я запомнила слишком подробно.
Варр кивнул.
— Левая рука?
Я взяла его чашку левой.
— Работает.
— Очень остроумно.
— Стараюсь.
— Возникает автоматическое желание использовать ее?
— Иногда.
— Сильное?
— Нет.
— Становится слабее?
— Да.
Он записал.
— Хороший знак.
— Вам можно?
— Спасибо.
Дарен стоял у окна.
— Можно считать, что активной угрозы больше нет?
— Со стороны зеркала — да.
— А внутри Лианы?
— Переданные фрагменты не исчезают мгновенно.
— Но?
— Усиления я не вижу. Эмоциональная связь с ними уменьшается.
— Обратный вывод? — спросила я.
Варр посмотрел поверх очков.
— Я бы пока ничего не удалял.
— Почему?
— Потому что вы функционируете нормально, а попытка вмешаться в память опаснее самих остатков.
— Согласен, — сразу сказал Дарен.
Я посмотрела на него.
— Даже не скрываешь радость.
— Нет.
Варр закрыл сумку.
— Если через несколько недель фрагменты начнут мешать жить, вернемся к вопросу. Сейчас риск выше пользы.
Зеленая спальня больше не причиняла боли. Мелодия стала просто мелодией. Я могла взять чашку любой рукой, не превращая это в проверку личности.
— Хорошо.
Дарен улыбнулся.
Я показала ему кулак.
Он перестал.
Варр уже собирался уйти, но остановился.
— И еще. Перестаньте каждое утро сдавать себе экзамен на подлинность.
Я замерла.
— Я почти перестала.
— «Почти» не считается.
— Это профессиональная привычка.
— Нет. Профессиональная привычка — проверять контур. Вы проверяете себя.
Я посмотрела на синий блокнот. Последние записи действительно стали короче.
«Работала три часа.
Обедала с Дареном.
Ничего чужого».
А утром я не написала ничего.
— Думаю, больше не нужно, — сказала я.
— Вот теперь хорошо.
На третий вечер после уничтожения системы Дарен попросил меня прийти в кабинет.
На столе лежал наш брачный договор.
— Что случилось?
— Ничего. Я хочу выполнить обещание.
Он открыл папку.
— Когда ты уезжала в город, я сказал, что подпишу расторжение раньше шести месяцев, если ты захочешь.
— Помню.
— Тогда твое решение остаться могло быть связано со страхом, расследованием или виной.
Я молчала.
— Теперь зеркало уничтожено. Палата получила документы. Ты в безопасности.
— Насколько это возможно.
— Да.
Он положил передо мной чистый лист.
— Поэтому я предлагаю тебе выбор еще раз.
— Ты хочешь развода?
На его лице появилось такое искреннее возмущение, что я едва не рассмеялась.
— Нет.
— Тогда что?
— Хочу убедиться, что ты не остаешься только потому, что опасность закончилась и теперь неудобно уходить.
— Это худшая романтическая речь в истории.
— Я предупреждал о своих способностях.
— Дарен.
— Я серьезно.
Он подвинул лист.
— Если хочешь расторгнуть брак сейчас, я подпишу.
Я посмотрела на бумагу, потом на него.
— А если не хочу?
Золотое кольцо вокруг его зрачков стало ярче.
— Тогда не подпишем.
— И через шесть месяцев снова будем обсуждать?
Он замер.
— Таково условие договора.
— Вот именно.
Я закрыла папку.
— Я хочу изменить его.
— Как?
— Убрать пункт о временности.
— Мы не обязаны расторгать.
— Знаю. Но мне больше не нужен брак, в котором заранее назначена дата проверки: не пора ли мне уйти.
Он смотрел на меня.
— Ты уверена?
— Да.
— Лиана...
— Не начинай.
— Я должен спросить.
— Один раз.
— Ты уверена?
— Да.
— Это не из-за того, что...
— Зеркало мертво.
— Знаю.
— Эвелина больше ничего не передает.
— Знаю.
— Я сплю, работаю, спорю с Ардисом и беру чашки обеими руками.
Уголок его рта дрогнул.
— Очень убедительно.
— И я люблю тебя.
Он перестал улыбаться.
— Я слышал.
— Тогда чего тебе еще не хватает?
Дарен подумал.
— Ничего.
— Отлично.
— Ты только что разрешила это слово?
— В исключительных случаях.
Я открыла чистый лист.
— Новый пункт.
Он взял перо.
— Диктуй.
— «Стороны признают брак бессрочным...»
— Очень романтично.
— Не мешай.
— Молчу.
— «...при сохранении имущественной и профессиональной независимости сторон».
— Хорошо.
— «Любая сторона сохраняет право инициировать расторжение в порядке общего закона без специальных имущественных санкций».
Дарен записал.
— Дверь остается.
— Конечно.
— И именно поэтому ты хочешь остаться.
— Именно.
Он поставил точку. Я подписала. Он подписал следом.
На этот раз мы не смотрели на документ.
— Что теперь? — спросил он.
— Бессрочный и юридически очень скучный брак.
— Я счастлив.
— Это твоя проблема.
Дарен обошел стол.
— Можно тебя поцеловать?
— После бессрочного договора все еще спрашиваешь?
— Особенно после него.
— Можно.
Поцелуй оказался коротким только первые несколько секунд. Когда он отстранился, я сама удержала его за ворот.
— Передумала? — спросил он.
— Да.
— В какую сторону?
— Не разговаривай.
Он поцеловал меня снова.
Я встала, положила руки ему на шею.
Зеленая спальня могла остаться в памяти. Эвелина могла когда-то касаться его так же или иначе. Это больше не определяло меня.
Я была здесь.
Сейчас.
Дарен коснулся моей талии.
— Лиана.
— Что?
— Ты хочешь...
— Да.
— Я еще не спросил.
— Ты слишком предсказуем.
— Опасное обвинение.
Я провела пальцем по его нижней губе.
— Пойдем ко мне.
Он помолчал.
— Уверена?
Я рассмеялась.
— Если ты продолжишь спрашивать каждые полминуты, бессрочный брак закончится раньше ужина.
— Это юридическая угроза?
— Очень серьезная.
Дарен поднял меня на руки.
Я вздрогнула.
— Поставь.
Он сразу поставил.
— Прости.
Я посмотрела на него и рассмеялась.
— Ты действительно поставил.
— Ты сказала.
— Я не ожидала такой скорости.
— Я запутался.
— Иди сюда.
Я сама обняла его.
— Иногда можно не быть идеальным.
— Я очень далек от идеального.
— Знаю.
— Спасибо.
— Это не комплимент.
— Поздно.
До спальни мы дошли пешком. Дверь я закрыла сама.
Дарен остановился в нескольких шагах. Не из сомнения — просто оставлял мне возможность передумать.
Я подошла и расстегнула его сюртук.
— Сегодня без вопросов.
— Совсем?
— Только если я скажу остановиться или тебе станет ясно, что мне плохо.
— Договорились.
— И никаких проверок имени, возраста и адреса мастерской.
Его лицо стало серьезным.
— Уверена?
Я положила ладонь ему на грудь.
— Именно это я хочу оставить в прошлом.
Он накрыл мою руку.
— Тогда никаких проверок.
Я поцеловала его.
Между нами не было зеркала даже мысленно. Мне не нужно было создавать «собственное воспоминание» взамен чужого или доказывать, что я не Эвелина.
Я просто хотела мужчину, которого любила.
Дарен ответил. Его руки двигались увереннее, чем в загородном доме, не потому, что он стал менее внимательным, а потому, что уже знал меня лучше.
И я знала его.
Знала, как он выдыхает, когда мои пальцы проходят по затылку.
Это знание больше не пугало.
Оно возникло между нами.
Не в зеленой спальне.
Не восемь лет назад.
Здесь.
Я расстегнула его рубашку и коснулась шрама под ключицей.
— Все еще мой любимый.
— Шрам?
— Да.
— Очень странная женщина.
— Ты сам женился.
— Теперь бессрочно.
— Не напоминай, пока я могу передумать.
Он улыбнулся и поцеловал меня в шею.
Я закрыла глаза.
Никаких чужих образов. Только дыхание, пальцы, теплая ладонь на спине.
Я сама сняла платье.
Дарен смотрел на меня открыто, без прежней осторожной тревоги. Мне нравилось его желание.
— Иди сюда.
Он подошел.
Я почувствовала силу его тела и не испугалась. Больше не нужно было напоминать ему, что я не стекло. Он уже знал.
Когда мы оказались на кровати, Дарен остановился один раз.
Не спросил, кто я. Не попросил перечислить факты.
Просто посмотрел.
— Что?
— Хочу запомнить.
Раньше эта фраза могла бы причинить боль. Теперь — нет.
— Тогда запоминай.
Я коснулась его лица.
— Но без зеркал.
— Только так.
Мы были вместе медленно, но без прежней осторожности, превращавшей каждое движение в вопрос. Я могла притянуть его ближе, он — крепче удержать меня за бедра, не опасаясь, что сила сама по себе станет угрозой.
Я говорила, когда хотела иначе. Он слушал. Он тоже говорил.
Близость больше не напоминала процедуру безопасности.
Она была живой.
Неидеальной.
Мы сбивались, смеялись, снова находили ритм. Никаких чужих воспоминаний, никакой проверки на подлинность.
Когда удовольствие накрыло меня, я не пыталась понять, знакомо ли оно Эвелине.
Мне было все равно.
Это тело было моим.
Желание — моим.
Мужчина рядом — не собственностью, не заменой и не наградой после победы.
Просто человеком, которого я выбрала.
После Дарен лег рядом. Я устроилась у него на груди.
— О чем думаешь?
— О том, что бессрочный брак начался неплохо.
Он тихо рассмеялся.
— Только начался?
— Юридически — сегодня.
— А предыдущие недели?
— Испытательная версия.
— Жестоко.
— Зато честно.
Мы помолчали.
— Ты вспоминала ее? — спросил он.
Я прислушалась к себе.
Зеленая спальня все еще существовала где-то в памяти, но теперь казалась далекой — как страница чужого письма.
— Нет.
— Совсем?
— Если захочу, вспомню.
— И?
— Не хочу.
Он кивнул и больше не спрашивал.
Утром мы проснулись поздно. Сера уже дважды присылала горничную узнать, нужен ли завтрак. На третий раз я сдалась.
Дарен лежал рядом и явно не собирался вставать.
— Это твоя вина.
— Почему?
— До свадьбы я никогда не пропускала завтрак.
— Очень серьезное влияние.
— Разрушительное.
— Подашь на развод?
— Не сегодня.
— Обнадеживает.
Я подошла к маленькому зеркалу.
В отражении была женщина с растрепанными волосами, следом от подушки на щеке и довольным выражением лица.
Дарен появился сзади и остановился в дверях.
Мы оба смотрели на стекло.
Никакой Эвелины.
Но это больше не казалось победой. Победа предполагает соревнование, а я больше ни с кем не соревновалась.
Первая жена Дарена существовала.
Он любил ее.
Она болела, испугалась, сделала вещи, которые нельзя оправдать страхом, умерла и оставила после себя запись, пытавшуюся продолжить ее выбор за счет чужого человека.
Теперь запись была отключена.
В серебряной пластине оставались данные, которые Ардис постепенно уничтожит безопасным разрядом. В старом зеркале осталось только стекло.
Во мне — несколько чужих фрагментов. С каждым днем они все меньше напоминали чужую жизнь и все больше становились знанием о том, что когда-то произошло не со мной.
Дарен подошел.
— Что?
— Ничего.
— Ты долго смотришь.
Я улыбнулась отражению.
— Проверяю зеркало.
Он напрягся.
— Обычное.
— Да.
Я повернулась к нему.
— Знаешь, что самое приятное?
— Что?
— Мне больше не нужно проверять себя.
Он посмотрел на меня.
— Нет.
— Я могу взять чашку левой рукой.
— Можешь.
— Могу напеть ее песню.
— Можешь.
— Могу однажды увидеть зеленую спальню и не испугаться.
— Можешь.
Я подошла ближе.
— Память не решает за меня, кто я.
Дарен коснулся моей щеки.
— Нет.
— И ты тоже.
Он улыбнулся.
— Особенно я.
— Хороший ответ.
— Наконец-то.
Я поцеловала его и пошла завтракать.
Сера уже стояла за дверью и явно собиралась войти без приглашения.
Основная история закончилась не в тот момент, когда погасло зеркало. Не тогда, когда коронная палата получила документы. И даже не тогда, когда мы убрали из договора дату, после которой должны были решить, оставаться ли вместе.
Для меня она закончилась утром, когда я посмотрела в обычное стекло и впервые не спросила, кто смотрит оттуда.
Ответ больше не требовал проверки.
Я.