Тот, кто обрезает крылья другим, сам однажды упадёт

Я не спал тогда. И не спал потом.

Первые несколько дней — просто пьянство. Бутылка за бутылкой. Хотел забыть. Столовую. Их поцелуй. Как она таяла в его руках. Как она отвечала.

Не забыл.

Ни хера.

Я не ездил в особняк. Сидел в своей квартире. Опустошал запасы. Не знаю, сколько нужно было выпить, чтобы заглушить эту грёбаную ярость. Чтобы превратить её в тоску. В эту липкую, высасывающую тоску по ней.

Но это случилось.

Потом я просто лежал на полу. Смотрел в потолок. Думал. Что делать. Как вернуть. Как заставить её смотреть только на меня.

Я начал действовать.

Аккуратно. Спрашивал об отце то тут, то там. Встречался с людьми, с которыми не стоило связываться. До дрожи боялся, что он узнает. Но я был осторожен. Всегда был осторожен рядом с ним.

Потом снова квартира. Два дня. Две ночи. Бутылка. Потолок. И вдруг — оно.

Воспоминание.

Отец. Кабинет. Этот тошнотворный запах воска для дерева. Он часто избивал меня там. Среди своей драгоценной мебели из красного дерева. Полированные столы. Тяжёлые шторы. Картины в золочёных рамах. И этот запах. Сладковатый. Въедающийся в память.

А потом — другое.

Я был совсем маленьким. Мать, ещё не такая сломленная. Пьяная в стельку. Сидела на полу в коридоре. Плакала. Прошептала цифры. Четыре цифры. Просила запомнить.

Я не понимал зачем. Я просто видел, как она дрожит. Как размазывается тушь по её щекам. Я боялся за неё.

Она проговорилась случайно. Или не случайно. После того, как отец в очередной раз поднял на неё руку. Она пила тогда особенно много.

И я, как она хотела, запомнил на всю жизнь.

Вдруг понял. Код. Код от его сейфа. Там, где он хранит всё. Все свои секреты.

Но что, если…

Я набрал номер матери. Как бы невзначай узнал: сегодня их нет в городе. Совет. Закрытое заседание. Отец уехал. Особняк пуст.

Момент настал.

Особняк Пейкерманов встретил меня тишиной. Тяжёлой. Давящей. Как свинцовое одеяло.

Я прошёл по коридору мимо портретов предков. Они смотрели на меня. Холодные. Надменные. Мёртвые. Я никогда не чувствовал связи с ними.

Запах в доме — кожаная мебель, полированный мрамор, отцовский одеколон. Острый. Цитрусовый. Шипящий в носу. Я ненавижу этот запах. Он напоминает мне о каждом ударе. О каждом «ты ничтожество».

Кабинет отца. Восточное крыло. Дверь из чёрного дуба. Тяжёлая. Бронзовые ручки. Холодят пальцы, даже когда в доме тепло. Я толкнул её.

Он думал, сюда никто не войдёт без его дозволения.

Ошибался.

Кабинет большой. Высокие потолки. Панорамное окно на сад. Вечернее солнце окрашивает комнату в кроваво-красные тона.

На стене — «Падение Икара». Полотно в золочёной раме. Мальчик с восковыми крыльями падает в море. Отец любил эту картину. Любил смотреть и улыбаться. Я никогда не понимал почему.

Теперь знаю.

Он считал себя тем, кто обрезает крылья. Тем, кто решает, кому лететь, а кому упасть.

Я отодвинул картину.

Сейф блеснул сталью в полумраке. Старый. Массивный. Электронный замок.

Пальцы дрожат. Набираю цифры. 1-9-8-7. Год вступления Джереми в Совет. Он праздновал эту дату каждый год. Словно день рождения. Словно начало своей настоящей жизни. Идеальной. Безупречной. Свободной от всех, кто ему мешал.

Замок щёлкнул.

Я открыл дверцу.

И чуть не задохнулся.

Папки. Десятки папок. Аккуратные. Подписанные. Разложенные по алфавиту. Красные. Синие. Чёрные. В зависимости от степени важности. Некоторые перевязаны бечёвкой. Некоторые запечатаны сургучом.

Я вытащил первую наугад.

И сам удивился своей везучести.

«Луциан. Семейное дело». Красная папка.

Внутри — фотографии. Счастливые лица. Улыбки. Дети. Женщина с длинными серебряными волосами. Я узнал в ней черты Луциана. Мужчина с такими же серебряными глазами. И маленький мальчик. Смотрит в камеру с таким спокойствием, что у меня мурашки по коже.

Луциан. Каким он был до того, как всё рухнуло.

Дальше — документы. Приказ об уничтожении. Подпись отца. Крупная. Размашистая. Без единой помарки. Он подписал его так же, как подписывал контракты на поставку редких минералов.

Я сжал бумагу. Она хрустнула. В горле пересохло. Сглотнул — вязкую, горькую слюну. Ладони вспотели. Бумага в пальцах намокла. Сердце колотится где-то в горле. Мешает дышать.

Я покопался дальше. Много фамилий. Знакомых и нет. Все — разрушенные жизни. Уничтоженные кланы. Сломанные судьбы. Всё, что отец стёр с лица земли. Чтобы возвыситься самому.

Потом — папка. Синяя. «Андерсон. Ликвидация».

Фотографии. Её родителей. Свадебное фото. Он в тёмном костюме. Она в белом платье. Оба счастливые. Не знающие, что их уже приговорили. Её мать — светловолосая, с мягкими чертами лица. Её отец — крупный, широкоплечий, с добрыми глазами. Смотрит на жену с таким теплом, что у меня защемило в груди.

Джули похожа на них. Внутренним светом. Тем, как смотрит на мир. С вызовом. И с какой-то… бесконечной верой.

Отчёт о «нападении стаи». Свидетельства «случайных прохожих». Которых не существовало. И в самом низу — подписанный приказ.

Не просто «нападение». Конкретный заказ. С подписью отца. С печатью Совета. С фабрикованными доказательствами. Детальными. Циничными. Отвратительными.

Я перевернул страницу.

И всё стало ещё хуже.

«Объект: Андерсон, Джулия. Дата рождения: 31 декабря. Статус: подтверждённый перевёртыш».

Графики. Результаты анализов. Откуда у них это всё? Они следили за ней. С самого рождения.

«Мать: кролик (травоядная). Отец: медведь (хищник). Союз: запрещённый. Ребёнок: подлежит ликвидации при обнаружении».

Я перечитал этот абзац три раза. Четыре. Пять.

Перевёртыш.

Она — доказанный перевёртыш.

Та, кого я… то, что я…

В голове — взрыв. Её сила. Её приказы, которым я не мог сопротивляться. Её амулет. Слишком старый. Слишком живой. Я не знал, что с ним что-то не так.

Был прав. Спустя еще пару страниц нахожу его описание. «Сердце Ночи». Создан семьёй Найт. Подавляет силу перевёртыша. Маскирует истинную природу. При повреждении — риск разоблачения.

Вот что её сдерживало. И Совет это знал. Как и Луциан. Не мог не знать — ведь его сделали его родители.

А потом я нашёл папку с моим именем.

«Объект: Пейкерман, Джейсон. Статус: наследник клана Медведей. Куратор: Джереми Пейкерман».

Отчёт № 47. Дата: 12.09.

«Объект демонстрирует хорошие зачатки силы. Физические показатели выше среднего. Скорость реакции, выносливость, болевой порог — в пределах допустимых значений для будущего альфы. При должном воспитании способен превратиться в сильного лидера.

Однако объект проявляет устойчивую непокорность. Многолетние подавления, систематические физические и психологические воздействия со стороны куратора приносят слабые плоды. Воля субъекта не сломлена. Напротив — наблюдается обратная реакция: упрямство, скрытность, попытки самостоятельного принятия решений».

Отчёт № 52. Дата: 03.10.

«Объект демонстрирует признаки эмоциональной привязанности к объекту Андерсон, Джулия (см. дело № 7-А/Л). Наблюдается устойчивая фиксация. Субъект теряет концентрацию при её присутствии, демонстрирует повышенную агрессию в отношении других особей мужского пола, контактирующих с Андерсон.

Рекомендовано: усилить наблюдение. Рассмотреть возможность временной изоляции объекта Андерсон для предотвращения дальнейшего влияния на Пейкермана-младшего».

Отчёт № 58. Дата: 17.10.

«В случае дальнейших проблем с объектом Пейкерман, Джейсон — включая, но не ограничиваясь: открытое неповиновение Совету, отказ от исполнения прямых приказов куратора, попытки контакта с враждебными элементами (Найт, Луциан; Андерсон, Джулия) — объект подлежит немедленной ликвидации.

Приоритет клана превышает ценность отдельной особи.

Подпись: Джереми Пейкерман. Печать Совета Семерых».

Я смотрел на эти строки и не верил своим глазам.

Ликвидация. Они собирались меня убить, если я не оправдаю ожиданий. Если стану «проблемой». Отец знал. Отец одобрил. Я был для него не сыном — проектом. Инструментом. Который можно выбросить, если сломается.

Или если посмеет полюбить ту, кого нельзя.

Я скопировал всё. Каждый грёбаный документ. Каждую подпись. Каждую дату. Потратил почти час. Руки тряслись. Пальцы не слушались. Спрятал копии во внутренний карман. Ближе к сердцу. Чтобы чувствовать. Чтобы помнить.

Потом поставил картину на место. Запер сейф. Проверил три раза. Вышел.

Коридор тянулся бесконечно. Шаги гулко отдавались от мраморных стен. Я остановился перед портретом отца. Смотрел ему в глаза. Холодные. Надменные. Мёртвые.

— Ты проиграешь, — сказал я вслух. Голос не дрогнул.

Портрет не ответил. Он ещё не знает. Думает, что всё под контролем. Что я снова согнусь. Прогнусь.

Не дождётся.

Джейсона

Ночь. Тьма. Холод. Запах дождя и прелой листвы.

Я вдохнул — первый раз за много часов. Лёгкие обожгло.

В кармане — бумаги. Весят больше, чем вся моя жизнь.

Я не поехал домой. Не мог. Там — потолок, бутылка и её лицо. Нет, на хер.

Машина сама привезла к её особняку. Тело знало дорогу.

Сорок минут. Лес — чёрная стена. Дождь. Дворники скрипят по нервам.

Ворота. Свет на втором этаже. Её комната. Она не спит.

Дверь открыл Роберт, старый хрыч. Сонный, но с достоинством.

— Мистер Пейкерман, не лучшее время...

— Мне её видеть.

Из-за двери — Виктория. Шаль, ледяные глаза, внутри — тепло. Я знаю. Я видел, как она смотрит на Джули.

— Её нет. Она уехала.

Я сжал кулаки. Внутри взорвался свинец.

— Куда?

Виктория блеснула глазами в полумраке.

— «Энчант».

Я развернулся. Ни слова. На хер слова.

Слишком много энергии кипело внутри. Слишком много ярости требовало выхода. Она жгла изнутри, выжигала лёгкие, сворачивала кишки в узел. Машина взревела. Понеслась к Старому городу. Стрелка спидометра зашкаливает. Двигатель воет на пределе, захлёбывается, но я жму ещё сильнее. Газ в пол. На хер скорость. На хер правила. На хер всё, кроме одного: успеть.

Влетаю на парковку. Тормозу в последний момент. Шины визжат, дым идёт, запах горелой резины — и хуй с ним. Выхожу, даже не заглушив двигатель. Пусть стоит. Пусть сгорит. Плевать.

Внутри — пипец. Народу — как говна в выгребной яме. Грёбаный аншлаг. Музыка долбит так, что кости трясутся. Басы в груди, в голове, в каждой клетке. Дым. Пот. Алкоголь. Всё смешалось в одну вонючую кашу.

Я пробиваюсь сквозь толпу. Я знаю, где его комната.

Ингрид.

Выскочила откуда-то. Увидела меня — и застыла, как вкопанная. Её глаза — бешеные, расширенные. Страх. Или вина. Похуй. Она не остановила меня.

Лестница. Второй этаж. Коридор. Дверь. Ебаная дверь из чёртова дерева, за которой ОН. С НЕЙ.

Я не помнил, как ударил. Ногой. Плечом. Всем телом. На хер аккуратность. На хер тишину.

Полотно треснуло с оглушительным хрустом. Замок вырвало с мясом. Дверь слетела с петель и врезалась в стену. Грохот — как выстрел. Тишина на секунду — даже музыка заглохла, хотя это просто у меня в ушах заложило от ярости. Или я оглох. Или мне похер.

Меня встретил тёплый свет свечей. Запах полыни и шалфея. И запах ЕЁ. И ЕГО. Смешались. Впитались друг в друга. В её волосах, в её коже, в каждой хуевой поре. Я почувствовал это — и внутри всё оборвалось. Сорвалось с катушек. Пошло по пизде.

И она.

Стояла посреди комнаты. Почти раздетая. Только кружево. Кожа бледная, светится в полумраке. И на ней — тёмные символы. Расплываются. Впитываются. Я не понимал, что это. Да и похер. Я вижу только одно: он касался её. Там, где не смел.

Напряжение искрит между ними. Воздух густой, как смола. Я чувствую это за секунду до того, как вижу. Их дыхание — сбитое, тяжёлое. Их близость — тошнит от неё. Слишком близко. Слишком, блядь, близко.

Его руки. Я вижу его руки. Они касаются её. Они ещё касаются. Прямо сейчас. Медленно убирает, потому что я ворвался. Но я знаю. Я, блядь, знаю, что секунду назад они были там. Рисовали эти грёбаные символы на её коже. Скользили по ней. Оставляли свои метки. Прикасались там, где только я имел право. Где никто, блядь, не смеет.

Я просто схожу с ума. На хер этот грёбаный мир. На хер реальность. На хер всё, что было до. И всё, что будет после.

Мир исчез.

Осталась только она. И он. И эта пропасть между нами, которую я должен перепрыгнуть. Или сжечь. Или похоронить в ней его грёбаный труп.

Пусть всё идёт на хуй.

Я шагнул вперёд. Кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони. Когти уже вышли — я даже не заметил, когда. Они режут кожу, кровь капает на пол, тёплая, липкая, но боли нет. Никакой. Совсем. Только ярость. Только одно желание. Одно грёбаное, животное, первобытное желание, которое выжигает всё остальное.

УБИТЬ.