В самой глубокой тьме рождается свет, который учит дышать заново.

Ровно в семь я стояла у ворот. Машина Джейсона уже ждала — чёрный Porsche, хищный, молчаливый, как хозяин. Дверца открылась, и я села внутрь, чувствуя, как напряжение стягивает грудь тугим узлом. Амулет холодил кожу через ткань платья — выбрала тёмно-синее, строгое, без вызова. Сегодня я была не охотницей. Я была разведчицей.

Дверь захлопнулась. Машина тронулась. Тишина висела между нами, как стена. Я смотрела в окно, он — на дорогу. Мы выехали за ворота, и тогда раздался его голос:

— Сегодня без глупостей. Просто будь собой.

Я повернулась к нему:

— Это угроза?

Он покосился на меня — мельком, но я заметила, и вздохнул.

— Просьба.

Я замерла, не веря своим ушам. Смотрела на его профиль и не могла выдавить ни слова. Так и просидела молча, переваривая этот странный ответ.

Особняк Пейкерманов оказался не просто богатым домом. Здание из стекла и полированного бетона взмывало вверх, его острые линии резали вечернее небо, словно лезвие. Внутри — стерильный минимализм. Белый мраморный пол блестел, как зеркало. Стены — гладкие, без узоров, без картин, без жизни. Встроенные LED-панели заливали пространство холодным светом, в котором не было места теням.

Я смотрела на этот ледяной блеск и вспоминала наш дом в лесу. Тёплые деревянные стены, запах маминой выпечки, потрескивание дров в печи.

«Как здесь можно было вырасти?» — прошептала я себе под нос.

И вдруг я поймала себя на мысли, что жалею его. Маленького Джейсона, который бегал по этим холодным коридорам, где никто не обнимал перед сном. Который, возможно, никогда не знал, что такое уют.

Тряхнула головой, отгоняя глупую слабость. Я приехала не жалеть

Она встретила меня у входа — высокая, тонкая, в идеально сидящем платье. Её глаза засветились, как у ребёнка, которому подарили подарок.

— Джули! — она шагнула ко мне, протягивая руки, будто хотела обнять. Но замерла на мгновение, оглянувшись через плечо. И только тогда прижала к себе. — Как же я рада, что ты пришла! Столько ждала этого дня! — Её голос дрогнул, и я почувствовала, как она сжимает мои плечи чуть сильнее, чем нужно.

— Называй меня Сильвия, — добавила женщина. Её голос дрогнул. Я не сразу поняла почему. А потом увидела — в дверях стоял Джереми. Она не обернулась, но замерла. Как зверёк, заслышавший хищника. Сильвия сделала шаг назад, опустила руки. Улыбка осталась на месте, но стала меньше, осторожнее.

Джереми подошёл к нам. Высокий, широкоплечий, в идеально сидящем костюме. Его глаза — льдисто-серые, без единой искры тепла, — смотрели на меня сквозь, как на пустое место.

Я изобразила улыбку, хоть это было и не просто. Этот мужчина внушал отвращение с первой секунды. Каждая его черта — от идеально завязанного галстука до безупречно гладко выбритой челюсти — кричала о том, что этот человек, никогда не сомневается в своей правоте.

За ужином Джереми полностью игнорировал меня. Будто я была пустым местом. Лишь его взгляд изредка падал на мою грудь — туда, где под платьем угадывался амулет, — и тогда по коже пробегала неприятная дрожь. Я уже начала привыкать к этой гнетущей атмосфере, когда Джереми внезапно нарушил молчание. Даже не поднимая глаз от тарелки. Будто говорил сам с собой.

— Ты должен быть лучшим, Джейсон, — чеканил он, разрезая стейк с хирургической точностью. — А ты тратишь время на... такие вот развлечения.

Он посмотрел на меня. Взгляд был коротким, но я успела прочитать в нём всё: презрение, брезгливость, отвращение. Будто я была насекомым, которое он раздавил бы не задумываясь, если бы не боялся испачкать руки.

Я заметила — Джейсон сжал вилку так, что та гнулась под пальцами. Плечи напряглись. Он опустил глаза, не посмев ответить отцу.

Мать сидела тихо, как мышка. Руки лежали на коленях, она почти не прикасалась к еде. Я видела, как дрожит её нижняя губа — даже сквозь слой безупречного макияжа.

— Джейсон, — произнесла Сильвия, пытаясь сгладить напряжение. — Расскажи, как вы познакомились.

— Не сейчас, мам, — отрезал он.

— Твоя мать задала вопрос, — холодно произнёс Джереми. — Так ответь.

Джейсон поднял взгляд на отца. На мгновение в нём мелькнуло что-то — вызов, боль, ненависть. Но он быстро опустил голову, сдаваясь

— К чему этот спектакль? Думаю, вам прекрасно известно, что мы учимся в одной академии, — сказал он ровно. — Что неудивительно, учитывая, что она Андерсон.

При упоминании фамилии лицо Джереми дрогнуло — едва заметно, будто проглотил что-то кислое. Он сжал челюсть, но быстро взял себя в руки.

— Джулия, тебе ведь известно, что Роберт был моим другом? — Джереми наконец обратился ко мне.

Я поперхнулась. Честно сказать, не ожидала, что он вообще заговорит со мной — думала, приз «Урод года» он оправдает по полной.

— Мы росли вместе. — Он откинулся на спинку стула, и в его голосе появилась странная, почти ностальгическая нотка. — Учились. Охотились. А потом он... ушёл. — Джереми покачал головой, будто не верил в то, что говорил. — Выбрал бабу и сбежал в лес, как трус. Ты — плод его ошибки, — ядовито закончил он.

Лицо вспыхнуло. Кровь прилила к щекам, пальцы сжали бокал — и стекло не выдержало, разлетевшись в ладони на тысячи осколков. Холодная крошка осыпалась на скатерть, сверкая в свете люстры.

— Отец…, — попытался что-то сказать Джейсон, но я, кипя гневом, перебила его.

— Мой папа не был трусом, — внутри всё горело. — Он до последнего защищал свою семью. Это смелость.

Тишина. Джереми медленно повернул голову и посмотрел на меня. Впервые за весь вечер — по-настоящему. Его глаза были холодными, как лёд, и в них не было ни капли человеческого тепла.

— Смелость, — повторил он, растягивая слово. — Это одно из названий для безрассудства.

Я заметила, как мать Джейсона сжалась. Как её пальцы побелели, сжимая край скатерти. Она не посмела вступить в эту беседу — не произнесла ни единого слова. Будто в этот момент её вовсе не было за этим удушающим ужином. Она была где-то ещё. В другой жизни. Или просто не здесь.

Закрыла глаза, чувствуя, как внутри закипает тьма. Когти уже начали удлиняться, но я заставила себя дышать — медленно, глубоко, как учил Луциан. Размеренно. С каждым выдохом ярость отпускала, уступая место холодной, тягучей злости. Это было не прощение. Это был контроль. Я не позволяла зверю вырваться наружу — не здесь, не при них. Не дам Джереми удовольствия увидеть мою слабость.

Джереми поднялся, даже не дождавшись, пока остальные доедят. Будто он был один за этим столом. Грубость, за которой чувствовалась привычка — многолетняя, въевшаяся в кости.

— Я закончил. У меня ещё есть дела. Джейсон, пошли со мной.

Меня это не задело. Уже поняла, что такое этот дом. Просто ещё один штрих к портрету человека, которого ненавидела.

Через пару минут после их ухода я повернулась к Сильвии:

— Можно мне освежиться?

— Конечно, дорогая, — она улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, — вторая дверь по коридору, там будет ванная.

Я кивнула и выскользнула из-за стола. Но на самом деле это был шанс найти хоть что-то полезное для войны с Советом.

Ноги сами привели меня к полуоткрытой двери кабинета. Изнутри доносились приглушённые голоса — отец и сын. Я замерла, прижавшись к стене.

— Ты что, совсем идиот? — голос Джереми резал уши, как битое стекло. — Андерсон? После того, что её отец сделал? Эта девчонка — дочь предателя. Это могло уничтожить весь наш клан, а ты приводишь её в мой дом?

— Она не виновата, — глухо ответил Джейсон. — Это сделали её родители.

— Мне плевать! — рявкнул отец. — Ты — будущий альфа. И те, кто рядом с тобой, должны быть из правильной семьи. А не из опозорившихся крыс.

Повисла пауза. Я слышала тяжёлое дыхание Джейсона, чувствовала напряжение, которое пульсировало в воздухе между ними.

— Послушай, поначалу я тоже так думал. — Его голос дрогнул, стал тише, почти беззащитным. — Но зверь не успокаивается. Он просто сбесился. Мне кажется... она моя истинная пара.

Мир перестал существовать. На секунду я оглохла — звуки пропали, остался только гул крови в ушах. Сердце пропустило удар, мешая дышать. Я прижалась к стене, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Истинная пара. Он сказал это. Он, который унижал меня, приказывал, угрожал. Я не знала, что чувствовать. Злость? Смятение? Или ту самую пульсирующую тяжесть под рёбрами, которая отзывалась на каждое его слово?

Тишина. Гнетущая, тяжёлая. А потом Джереми рассмеялся. Низко, гортанно, без капли веселья.

— Истинная? — он выплюнул это слово, будто оно жгло ему язык. — Ты ещё ребёнок, Джейсон. Понятия не имеешь, что такое истинная пара. Это не любовь. Это обязанность. И твоя обязанность — забыть эту девчонку.

— Думаю, я уже достаточно взрослый, чтобы решать самому, — голос Джейсона стал твёрже. — И не позволю указывать мне, с кем быть.

— Не позволишь? — Джереми говорил тихо. Опасным. Так, что от его тона у меня внутри всё оборвалось. — Ты не позволишь мне?! Щенок!!!

Я затаила дыхание, чувствуя, как воздух в коридоре становится плотным, тяжёлым, почти осязаемым. А затем — давление. Густое, удушающее, как смола. Оно исходило из кабинета, расползалось по коридору, вдавливало в пол, сминало грудь, лёгкие, сознание. Мне захотелось упасть ниц, свернуться в комок и исчезнуть. Едва удержалась на ногах, вцепившись пальцами в стену. Это я поняла, что это была сила действующего альфы. И она ужасала.

Джейсон застонал. Низко, сдавленно, будто его сдавили в тисках.

— Ты подчинишься. — голос Джереми был спокоен, почти ласков. — Иначе мне придётся тебя заставить.

Раздался глухой удар — кулак вонзился в плоть. Затем ещё один. И ещё. Сердце забилось где-то в горле. Ноги сами сделали шаг вперёд — почти неслышно. Заглянула в щель между дверью и косяком.

Увиденное заставило замереть.

Джейсон стоял на коленях посреди кабинета, согнувшись, прижимая руку к животу. Он тяжело дышал, но поднимался, шатаясь. Джереми стоял над ним — спокойный, собранный, будто только что стряхнул пыль с костюма. В его глазах не было даже намёка на гнев. Только холодное, ледяное спокойствие.

— Думаешь, что сможешь поднять на меня руку? — Джереми почти смеялся. — Ты — моя кровь. Моё создание.

Джейсон бросился на отца. И тут же — ещё один удар. Тяжелее. Жёстче. Хруст — рёбра? Или челюсть? Я не знала. Только слышала, как его тело рухнуло на пол.

— Жалкий, — прошептал Джереми. — Никчёмный. Позор семьи. Не знаю, зачем растил. Наверное, зря. Стоило избавиться от тебя, раньше. Слабый. Как твоя мать. Сдохли бы уже вместе.

Ещё один удар. Голова Джейсона ударилась о стену, и он сполз вниз, пытаясь вздохнуть, но не мог.

— Ты точно опозоришь меня перед Советом.

Вот что его действительно волновало. Не сын. Не семья. Только то, что скажут другие.

Вжалась в стену, чувствуя, как дрожат руки. Я должна была что-то сделать. Но что? Если я войду, он убьёт нас обоих

— За то я... не... стану... тобой... — вырвалось у Джейсона между ударами. Каждое слово давалось ему с трудом, сквозь кровь и боль.

— Ты станешь, — прошипел Джереми. — Или умрёшь.

Я видела, как кулак снова врезался в лицо. И снова. И снова. Методично. Без остановки. Джейсон больше не сопротивлялся — ни рыка, ни ударов в ответ. Только глухие, тяжёлые звуки, от которых внутри всё переворачивалось. Хруст. Кость. Хруст.

В груди что-то оборвалось. Все обиды, вся злость на Джейсона исчезли в одно мгновение. Осталось только одно желание — вбежать, оттолкнуть от него это чудовище, закрыть собой. Зверь внутри бешено бился в агонии, требуя вырваться наружу, защитить, уничтожить того, кто посмел...

Но хруст повторился. И мир рухнул.

Снег. Ночь. Машина с разбитыми стёклами. Хруст, который я помнила слишком хорошо. Мама на снегу. Папина рука, сжимающая моё запястье мёртвой хваткой. Я снова была там. В той машине. В той ночи. И я не могла дышать. Все эти обрывки воспоминай, кружили сменяли один за других. унося прочь от этой реальности.

Боковым зрением я заметила силуэт с другой стороны двери. Сильвия. Она стояла, прижавшись к стене, и смотрела. Лицо белее мела, она вздрагивала от каждого удара. И ничего не делала.

А потом просто развернулась и ушла.

Я смотрела на пустое место, где она только что стояла, и чувствовала, как внутри меня что-то переворачивается. Не ярость. Не гнев. Не ненависть. Другое. Что-то, что затопило меня с головой, стирая все другие чувства без остатка.

Нежность.

Я хотела обнять его. Прижать к себе. Закрыть от всего этого мира. Я хотела дать ему то тепло, которого он никогда не знал. Не жалость. Не сочувствиеЖелание быть рядом. Стать тем, кого он никогда не имел. Это чувство пульсировало внутри, заглушая панику, и старые шрамы той ночи.

Джейсон застонал — сдавленно, почти беззвучно, но я услышала. А затем шаги. Заставила себя подняться, спряталась за углом, чувствуя, как дрожат руки.

Шаги приближались. Я затаила дыхание, прижимаясь к стене. Джереми прошёл мимо — в другую сторону, к лестнице. Шаги затихли. Он не заметил меня.

__________________________________________________

Ноги сами понесли меня в кабинет, сердце рвалось из груди.

Джейсон лежал на полу, привалившись к стене. Его лицо было в крови — разбитая губа, рассечённая бровь, из носа текла алая струйка, заливая подбородок и белую рубашку. Глаз заплыл, скула распухла — и я молила всех богов, чтобы она не была сломана. Он дышал через, тяжело, с присвистом, и каждый глоток кислорода давался ему с болью. Правая рука безвольно лежала на полу, пальцы подрагивали, будто он пытался сжать их в кулак, но не мог.

— Джейсон, — выдохнула я, опускаясь рядом на колени.

Он не смотрел на меня — глаза были открыты, но пустые, устремлённые в потолок. Безразличные. Мёртвые. Не видящие ничего вокруг.

— Уйди, — прошептал он. Губы дрожали. — Пожалуйста.

— Нет, — я протянула руку к его лицу, но он перехватил моё запястье. Слабо, почти невесомо.

— Я не хочу, чтобы ты... — он закашлялся, и на губах выступила розовая пена. —….видела меня слабым.

— Ты не слабый, — сказала, чувствуя, как в груди разрастается что-то огромное, болезненное, незнакомое. — Это он чудовище.

Джей усмехнулся — резко, надрывно, почти истерически. Это движение разорвало его разбитые губы, и кровь хлынула сильнее.

— Я такой же монстр, Джул, — голос сорвался на хриплый, сдавленный смех, в котором не было веселья. — Как и он. Или стану таким же. Рано или поздно. Я уже становлюсь.

— Нет, — я провела пальцами по его щеке — осторожно, боясь причинить боль. Но он не отстранился. Только закрыл глаза, позволяя мне касаться его. — Ты не станешь таким. Ты можешь выбрать.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде не было привычной надменности, насмешки, злости. Только боль. И надежда — та, которую он пытался задавить внутри себя, но она всё равно пробивалась сквозь разбитое лицо и дрожащие губы.

— Почему ты здесь? — прошептал Джей, и голос сорвался. — Ты должна ненавидеть меня. Должна получать удовольствие от того, что увидела. Я заслужил это. Я делаю тебе больно каждый грёбаный раз, как мы сталкиваемся.

— Знаю, — тихо ответила. — Но, быть может, это потому, что никто не научил тебя любить? — слова вырвались раньше, чем успела их обдумать.

Они повисли в воздухе. Ударили нас обоих. Словно между нами рухнула стена, которую оба так долго строили.

Секунда растянулась в вечность. Потом его пальцы, всё ещё сжимающие моё запястье, разжались. Он не убрал руку — просто оставил её на моей коже, будто боялся, что если уберёт, я исчезну. Или он.

Я впервые видела его настоящим. Без масок. Без брони. Просто сломленным, нелюбимым мальчишкой.

Амулет на моей груди нагрелся. Я чувствовала, как его тепло разливается по телу, проникает под кожу, в кровь. И впервые не пыталась этому сопротивляться.

— Джейсон, — прошептала, сжимая его пальцы. — Нам нужно убрать кровь. Что-то сделать с твоим лицом. Я отвезу тебя в больницу.

— Не надо, — он покачал головой, и этот жест, казалось, стоил ему огромных усилий. — Мама не должна узнать этого. Она и так... боится.

Слова застряли в горле. Не знала, имею ли право говорить ему это. Ведь сейчас я разобью его и без того истерзанное сердце.

— Джей... но она видела. — Его скрутило от боли — не физической, а той, что глубже. Я чувствовала, как напряглась каждая клеточка этого избитого тела. — Она стояла за дверью, Джей. А потом просто ушла.

Он закрыл глаза. Казалось, я забрала последний светлый лучик в его жизни.

— Она сломана, — торопливо, будто боялась, что он не поймёт— Давно сломана. Думаю, поэтому она разучилась любить. Разучилась защищать.

Он молчал. Просто отключился, будто меня не было рядом.

Я взяла его лицо в свои ладони и осторожно, почти невесомо, повернула к себе, заставляя смотреть на меня.

— Эй, нет, Джей. Взгляни на меня, — я пыталась вернуть его на эту орбиту. — Она любит тебя. Ей просто нужна помощь. В нашей переписке в каждом слове о тебе звучала такая материнская нежность… Просто она слишком слаба. А ты — нет. Ты сможешь спасти вас обоих. Я знаю.

Он выдохнул — медленно, глубоко, будто впервые за долгие годы позволил себе сделать это себе полной грудью. В глазах мелькнуло понимание.

— В этом не было твоей вины, малыш, — прошептала я и поцеловала его в щеку. Сначала в одну, потом в другую — осторожно, нежно, боясь сделать больно.

Он усмехнулся — слабо, но искренне.

— Ты странная, Джули Андерсон. Приходишь, чтобы разрушить меня, но в итоге спасаешь. Признайся наверняка у тебя был коварный план, когда ты сюда ехала?

Он попытался улыбнуться, но тут же стиснул зубы от боли.

— Я не спасаю тебя, — ответила. — Не надумывай. Я просто... не могу смотреть на уродливость твоего мира и молчать.

Я помогла Джею подняться. Он опирался на меня, чувствовала, как дрожит тело, а шаг даётся с болью. Его кровь оставляла следы на моём платье, но мне было всё равно.

В ванной я смочила полотенце и начала стирать алые разводы с его лица. Он сидел на краю, неподвижный, как статуя, позволяя делать это. Глаза закрыты, но я видела, как дрожат ресницы.

— Может, тебе досталось бы меньше, если бы ты не сопротивлялся, — сказала, содрогаясь от его вида.

— Нет, — Джей открыл глаза. — Когда я перестану бороться, он убьёт во мне то, что нас ещё отличает.

Он помолчал. Я открыла шкафчик над раковиной, ища что-то обеззараживающее.

— Хочешь, раскрою тебе секрет, Андерсон? — сказал он вдруг. — За то, что ты такая хорошая медсестра.

Я не ответила, продолжая рыться в шкафчике. Ватные диски. Бутылки — пустые, полные, с мутной жидкостью на дне. Таблетки россыпью, без упаковок. Обезболивающие. Сильные. Человеческие. Бинты. Пластыри. Средства для обработки ран. Иглы — стерильные и не очень. Всё это лежало в хаосе, будто копилось здесь это годами. Или готовился к войне.

— Больше всего на свете я боюсь превратиться в него, — сказал Джей.

Замерла, в ужасе разглядывая содержимое шкафчика.

— А я думала, ты хотел объяснить, почему в твоей ванной куча пустых бутылок от бессонницы, которые ты якобы покупал для отца и всего...вот этого, — голос дрогнул, сорвался на хрип.

Я перевела взгляд на него. В груди всё сжалось.

— Как долго это продолжается? — спросила тихо, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Это ведь не в первый раз?

Джей вскочил — будто у него вообще были на это силы.

— Нет, нет, Андерсон. — Он шагнул ко мне, и в голосе зазвенела сталь. — Только не смей жалеть меня. Слышишь? Не вздумай. Иначе прямо сейчас я покажу тебе свою другую уродливую сторону, о которой ты успела так быстро позабыть.

Я смотрела на него. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Сквозь всё, что он пытался спрятать за этой маской.

— Это не жалость, Джей, — И замолчала. Оставила без названия то, что чувствовала. — А теперь, блядь, сядь и дай тебя обработать. Иначе, клянусь богами, я убью тебя сама.

Я сделала всё, что могла. Обработала раны, перевязала, заклеила пластырями самые глубокие порезы. Но когда я сказала, что нужно ехать в больницу, Джейсон покачал головой.

— Не надо. Я переживу.

Я хотела спорить, но поняла — бесполезно.

— Где ключи?

— В кармане.

Без малейшего смущения я засунула руку в его карман. Пальцы скользнули по ткани, нащупали связку — и в тот же миг я почувствовала, как его тело напряглось. Даже в таком состоянии, даже избитый до полусмерти, его член отреагировал на мимолётное случайное касание. Я сделала вид, что не заметила. Выудила ключи и сжала их в кулаке.

— Я поведу.

Он не спорил. Просто пошёл следом.

Мы прошли через гостиную. Сильвия стояла у двери, и на её лице застыла та же маска, что и весь вечер. Она сделала вид, что ничего не случилось.

— Вы так быстро уходите? Может, останетесь на десерт?

Я хотела горько рассмеяться — этому самому ужасному театру в мире. Но сдержалась, понимая, что Сильвия такая же жертва. Джейсон выдохнул — с облегчением, почти беззвучно — когда я просто вежливо попрощалась с ней, не сказав ни слова лишнего. Ни упрёка. Ни вопроса.

Его отец сидел в большом кресле в большом кресле, откинувшись на спинку, потягивая виски, и даже не поднял головы. Ему было плевать на все вокруг.

Когда мы подошли к двери, я остановилась. Вернулась. Подошла к Джереми и посмотрела на него сверху вниз.

— Спасибо за ужин, — сказала я, и голос был ровным, жестким. — Было… познавательно. Теперь я понимаю, почему мой отец никогда не говорил о вас. Видимо, он считал, что вы не стоите даже упоминания.

Он поднял на меня глаза. В них мелькнуло что-то новое — изучающий, холодный интерес.

— Интересно, — протянул он. — А ты смелее чем кажется. Но это не всегда спасает. Твоим родителям, как видишь, не помогло.

Он усмехнулся и отвернулся к своему виски.

Я уже открыла рот, чтобы ответить, чтобы выплеснуть всё, что копилось внутри, но в тот же миг почувствовала, как чья-то рука сжала мою ладонь. Джейсон. Он потянул меня к выходу, не говоря ни слова, не оглядываясь на отца. И я позволила увести себя.

Мы вышли на холодный осенний воздух. Я сжала его руку крепче, чувствуя, как его пальцы дрожат — или мои? Ночь была ясной, холодной. Луна висела низко, огромная и жёлтая. Дорога петляла между голых деревьев, и на обочинах лежали кучи пожухлых листьев.

В машине он спросил:

— Куда мы едем?

— Хочу посмотреть на луну. С тобой.

Он не удивился. Не спросил зачем. Просто кивнул.

Я выехала к океану. Припарковалась у обрыва, где не было ни души. Мы вышли из машины, сели прямо на холодную землю, и смотрели на воду. Яркая полная луна дрожала на чёрной глади, разбиваясь на тысячи серебряных осколков. Мы молчали. Не обсуждали случившееся. Не говорили о будущем. Просто дышали. С каждым вздохом набираясь сил. Это был один из тех моментов когда тишина не тяготила, а исцеляла.

Когда мы подъехали к моему дому, я не планировала этого говорить. Но слова сорвались с губ:

— Переночуй у нас. В особняке полно комнат.

Джейсон покачал головой:

Когда мы подъехали к моему дому, я не планировала этого говорить. Но слова сорвались с губ:

— Переночуй у нас. В особняке полно комнат.

— Твоя тётя и так обрадуется такому сюрпризу. Лучше не злить её. Говорят, в гневе она страшна. — Он поиграл бровями. — А я, как бы, не совсем в форме для сражений.

Я не сдержала улыбки.

— С ума сойти, Джейсон Пейкерман шутит. Не строит из себя жестокого альфу, а ведёт себя по-человечески. Я удивлена.

— Детка, я могу ещё и не так удивить, — сказал он, и голос стал хриплым, почти мурлыкающим. Он смотрел на меня, не отрываясь, и медленно, будто невзначай, провёл ладонью по своему паху. Жест был нарочитым, почти вызывающим — но в глазах плясали озорные чертики. Он явно прикалывался.

— Фу, Джей, ты только что всё испортил, — засмеялась, чувствуя, как тепло разливается в груди.

Было так легко и естественно с ним в этот момент. Будто мы всегда общались именно так — и не было всей ненависти, всей боли, всей грязи, что была между нами. Будто мы могли быть просто... мы.

Он улыбнулся — по-настоящему, без надменности, властности.

— Ладно, иди уже. А то я передумаю и правда останусь.

Он вышел из машины, обошёл её и открыл мою дверцу. Забрал ключи, наклонился и поцеловал в уголок губ — осторожно, почти невесомо.

— Прекрати переживать, — сказал он тихо. — Я в порядке.

И уехал.

Я стояла у ворот, глядя, как его машина скрывается за поворотом. В груди пульсировало что-то тёплое и пугающее одновременно. Сегодня я увидела его настоящего. И теперь, даже если завтра он снова станет прежним, больше уже никогда не смогу испытывать ту ненависть. Потому что сегодня она умерла. А на её зародился хаос из чувств. Яркий, путаный, непонятный. Но очень теплых, от которого зверь внутри довольно урчал.

Джейсон

Я уехал.

Не потому что хотел. Потому что, если бы остался — не смог бы уйти. Никогда.

В зеркало не смотрел. Знал — увижу её, развернусь. К чёрту всё. К чёрту отца. К чёрту этот грёбаный Совет. Остался бы. Навсегда.

Я не знаю, что такое любовь. Меня не учили. Отец учил бить, ломать, брать. Мать — молчать и терпеть. А она… она взяла моё разбитое сердце и склеила его обратно. Просто словами. Без страха. Без жалости. Сказала, что есть выбор. Что я могу быть другим. Что я сильный. Поверила в меня.

Я думал, что хочу её тело. Что это похоть, одержимость. Думал, что разберусь с этим, как со всем остальным, — трахну, и отпустит. Но сегодня, когда она сидела рядом со мной на холодной земле, смотрела на луну и молчала, я понял.

Не её тело. А душа. Чтобы вытащить мою из той тьмы, где я гнил годами. Каждое её слово — как блядский бальзам на открытой ране. Каждый взгляд — свет там, где я думал, уже ничего не осталось.

Это не ошибка. Это не совпадение. Это — истина. Та самая, от которой я бежал, пока не понял: бежать некуда.

Она — моя истинная пара. И я, сука, готов умереть за это.

Снег. Травы. Хвоя. Я ведь, блядь, знал это с первой секунды.