Иногда, чтобы найти себя, нужно сначала потеряться в мире, где никто не ждёт твоего появления

Сегодняшний день не обещал ничего хорошего.

Полгода. Двадцать шесть недель. Я считала каждую из них. Утро за утром — одни и те же вопросы, но Виктория лишь отводила глаза. Я кричала, умоляла, плакала. Она молчала. Глухо, непробиваемо, как стена. «Дай себе время», — говорила тетя. Словно правда могла разбить меня на осколки. Как долбаную хрупкую вазу. Или как те когти, которые растерзали родителей.

Я пропустила сто восемьдесят четыре дня. Близнецов определили в пансион. Теперь я вижу их только на каникулах. Они меняются. С каждым разом становясь всё больше чужими. Словно пытаются выжечь ту ночь. Живым напоминанием которой я стала.

Сегодня, впрочем, как и всегда, не хотелось вылезать из-под одеяла. Тёплый кокон постели манил спрятаться, сделать вид, что ничего не изменилось. Но форма, заботливо вывешенная тётей, ждала на стуле. Я должна была идти. Хотя бы для того чтобы найти правду.

Это и заставило меня подняться.

Подошла к зеркалу. Вглядывалась в своё отражение, но видела лишь бледную незнакомку. Под левым глазом темнела тяжёлая тень. Я давно не знала нормального отдыха. Каждую ночь, стоило сомкнуть веки, возвращался тот кошмарный хруст, а следом липкая влага на пальцах. Вскакивала и яростно вытирала руки о простыню, зная, что это всего лишь сон, но страх оставался. Сегодня удалось очнуться раньше, чем собственный вопль достиг ушей. Думаю, это можно считать прогрессом.

Белая рубашка, серая юбка, пиджак и поверх него кожаная куртка с защитными вставками. На груди эмблема академии: серебряный полумесяц, обвитый изумрудными лозами. Он поблёскивал на утреннем свету, как знак принадлежности к миру, в который меня втащили против воли.

«Место для богатеньких», — хмыкнула про себя, и поправила воротник, случайно задев холодный камень амулета.

Раньше я просто его не замечала. Но после той ночи всё иначе. Отчётливо помню то тепло и мерную пульсацию. И они мне не почудились.

Но ведь так не бывает. Как и гигантских зверей, умеющих стрелять. А судя по количеству гильз на снегу, что запомнилось, те монстры точно могли. Знаю, это несовпадение. Не дура. Но этот медальон всё, что осталось от мамы. Хотелось надеяться, что все книги о ведьмах и злых чарах — ложь. И в один прекрасный день этот камень не поджарит меня. Хотя о чём это я? У меня больше нет прекрасных дней.

Я провела пальцем по трещине на нём, и тут же по позвоночнику пробежала ледяная искра. На секунду закрыла глаза. Снег. Красные пятна. Мама на земле. Браслет с сердечком. Отдернув себя, резко распахнула веки. Сейчас не время.

Всю бесконечно длинную дорогу до академии тётя сверлила меня взглядом. Оказывается, состоятельные студенты тратят на путь как минимум час. Их роскошные загородные виллы расположены в не менее пафосных частных территориях за городом. И я теперь проживала в такой же. К сороковой минуте моё терпение начало таять. Когда мы наконец-то остановились у ворот, Виктория будто собралась что-то сказать, но конечно же, только встревоженно вскинула брови и промолчала. Как и делала все последние полгода. На конкурсе игры в молчанку она с лёгкостью заняла бы первое место.

Академия Грейнвуд возвышалась на холме. Уже этим выделялась. Но обилие белого мрамора, стекла и внушительные габариты здания, чётко давали понять, в какой мир я попала. И если вдруг до этого момента всё ещё не осознавала, как «ничтожна» была моя прежняя жизнь, то вереница дорогих машин на парковке явно указывала на это. Я могла бы присвистнуть, но сдержалась, не хотелось давать лишний повод посмеяться этим снобам. Обернулась на тётю, улыбнулась на прощание и пошла к двери.

В холле пахло, как в одном из новомодных салонов Виктории, куда она таскала меня в надежде побороть мою депрессию. Кофе, цветы, натуральная кожа видимо, от диванов, на которых сидели студенты. Никто не смотрел в мою сторону. Я уже собиралась пробраться к лестнице, когда услышала высокий чистый голос, которая делала каждое слово тягучим, как патока:

— Сюда теперь принимают всех?

Даже не думала, что обращались ко мне, и поэтому просто продолжила свой путь.

— Ты оглохла, замарашка Андерсон.

Я обернулась. На бархатном белом диване сидела девушка. Тяжёлые пепельные волосы струились по плечам, будто налитые светом. Взгляд больших раскосых глаз впился в меня. Она смотрела пристально, но странно: её веки не дрожали, а зрачки не двигались. Девушка была не просто красивой. Это было что-то другое. Ненормальное. Идеальное до жути.

— Так что ты действительно глухая, или просто язык отсох? — вновь прозвучал её голос.

Все затихли. И лишь тогда я обратила внимание. Такой безумной аномалией здесь была не только она. Все студенты были неправильными. Словно их создавали не природа, а дорогая лаборатория. Девушки с точеными фигурами и длинными, мягкими, шелковыми волосами. Парни с острыми скулами и челюстями, будто вырезанными скульптором, с рельефной мускулатурой, проступавшей даже сквозь форму. Здесь не было некрасивых. Не было даже обычных.

Мои же волосы вечно путались и лезли в глаза. Кончики были сечёными. Нос, который я считала милым, здесь казался вздёрнутым и нелепым. Глаза бледно-зелёные, слишком блеклые для этого места. А рост и вовсе как у ребёнка среди взрослых. Я точно была другой. Меня невозможно было не заметить.

Застыла, не зная, что сказать. Язык прилип к нёбу, слова застряли где-то в горле. Но ответить мне всё равно не дали, холл взорвался криками. Пятеро парней раскачивали одного из своих, и в воздухе гремело:

— Джейсон! Джейсон!

Толпа хлынула туда. Кто-то хлопал, кто-то свистел. Я мельком увидела того, кого поздравляли — тёмные волосы, хищный разрез глаз. Даже издалека от него исходила животная, почти опасная сила.

Девушка на диване улыбнулась, но смотрела уже не на меня. Я сделала шаг, чтобы уйти, и в тот же миг меня схватили за волосы, не сильно, но достаточно, чтобы остановить.

Кто-то придвинулся вплотную со спины. От него пахло псиной и чем-то старым, как подвал, где годами не открывали дверь.

Чужое лицо скользнуло вдоль моей шеи от мочки уха вниз, к изгибу плеча. Медленно. Изучающе. Будто пробовал на вкус. Потом раздался шумный, глубокий вдох прямо у самой кожи.

— Лесом пахнет, — сказал голос у виска. Мужской, низкий и густой, похожий на грязь. — И смертью.

А потом меня отпустили. Я рванулась, развернулась, готовая ударить, но за спиной никого не было. Только хохот толпы и гул голосов. Парни уже тащили своего чемпиона куда-то в центр зала. Девушка снова посмотрела на меня.

— У тебя на юбке пятно, — бросила она. — Добро пожаловать в Грейнвуд.

Я опустила взгляд. На серой ткани расползалось тёмное тёплое пятно. Туут же поняла, кровь

Хоть она и не была моей, желудок сжался, к горлу подступила тошнота. Я вдруг снова оказалась там в машине на снегу. Захотелось вырвать собственные лёгкие. Каждый новый вдох давался с трудом. Пальцы онемели, их покалывало, как от иголок, по спине пробежал холодный пот. Со всех сторон послышались заливистые смешки, быстро переросшие в хохот. Я чувствовала, как земля уходит из-под ног, как мир сужается до одной точки. Развернулась и почти побежала.

Смех доносился со всех сторон, просачивался под кожу, заставляя щёки гореть от унижения.

Мои каблуки стучали по полированному камню, и каждый шаг разносился эхом, теряясь в глубине коридора. Но сквозь этот звук, почти незаметно, проступал другой.

Я замерла. Прислушалась. Тишина.

Сделала шаг — и снова кто-то повторил.

Но я была одна.